А бедная лошадь запуталась еще больше. Ей удалось перевернуться, оставаясь по-прежнему на боку, так что теперь она лежала под оглоблей, перпендикулярно к ней; бедное животное так круто извернулось задом, что теперь не могло даже пошевелиться. Над бровью у нее вздулся шишак, размером с теннисный мячик, закрывший ей глаз. Второй глаз мигал под дождем, и хрипевшая лошадь продолжала лежать на спине, шлепая хвостом.
— Дождь все еще льет, Графф? — спросил меня Зигги.
— Сильнее, чем прежде.
— Но грозы нет, верно?
— Нет, больше нет.
— Знаешь, — задумчиво произнес он, — принимать ванну в грозу не самая лучшая мысль.
— Будь спокоен, — сказал я.
— Эта ванна — просто бездонная, Графф. Теперь я вижу, как ты там управился.
— Молочник все еще в кустах, — заметил я.
— Ты будешь мыться после меня, Графф?
— Я не так сильно испачкался, — сказал я.
— Как предусмотрительно с твоей стороны, — буркнул Зигги.
— Полиция уже прибыла, Зиг, — сообщил я.
Зеленый «фольксваген» с голубоватым светом передних фар с трудом протиснулся в ворота мимо повозки молочника. В нем прибыло двое полицейских в высоких сапогах и безукоризненной форме, воротники их дождевиков были до смешного одинаково подняты; с ними был, кажется, еще один мужчина, но без формы — в длинном черном кожаном пальто, перетянутом поясом, и небрежно нахлобученном черном берете.
— Они привезли с собой наемного убийцу, — сказал я.
— Полиция?
— Вместе с секретным агентом.
— Наверное, это сам мэр, — предположил Зигги. — Городок маленький, идет дождь — что еще делать мэру?
Все трое вошли в замок; мне было слышно, как обтираемый губкой толстяк заскрипел в кресле и повысил голос, приветствуя их.
— Зигги! — окликнул я. — Сколько потребуется рывков, чтобы завести наш чудесный мотоцикл?
Но он запел мне песнь ванной:
— О, черт бы тебя побрал с твоим рифмоплетством, — сказал я.
— Тебе следует принять ванну, Графф, — заявил Зигги. И брызнул в меня водой.
Тем временем один из полицейских в форме вышел во двор, держа в руках большой секатор для стрижки живой изгороди. Широко расставив ноги, он склонился над бедной лошадью и прошелся своим инструментом вдоль оглобли, обрезая поводья. Но лошадь продолжала лежать, совершенно ошарашенная, моргая своим единственным глазом. Полицейский присвистнул и повернул обратно к замку.
Но тут он увидел комки грязи, которые вылетали из-за кустов форситии, и услышал топот ног метавшегося по саду молочника.
— Эй! — окликнул его полицейский. — Эй, вы!
И молочник выбросил в воздух очередную пригоршню грязи.
— Эй! — заорал полицейский. И он бросился в глубь сада, держа перед собой секатор для стрижки изгороди, словно опущенную в воду удочку.
Я видел, как молочник кидался от куста к кусту — пригибаясь, сгребая грязь и ветки и швыряя их в воздух; он прятался, наблюдая, как падают его маленькие бомбы, и с карикатурной осторожностью крался дальше.
— Зиг, молочник совершенно обезумел, — сказал я.
И тут полицейский осторожно пробрался в куст форситии, держа перед собой здоровенный, зловеще распахнутый клюв садового секатора.
Затем я услышал, как они собрались у наших дверей. Полоска света под дверью потускнела местами из-за подкравшихся к ней ног; к дереву прикоснулись чьим-то локтем, бедром или животом. Они толклись, тихо перешептываясь — временами можно было разобрать старательно приглушенное слово или часть фразы.
«ясно как божий день»
«должны быть там»
«живут вместе»
«должно быть»
«закон»
«собаки»
«противоестественно»
«бог его знает»
И прочее… как если бы говорили сквозь вентилятор, и только самые быстрые куски фразы успевали проскочить между его лопастями — разрубленные и приглушенные, слившиеся в единый звук, неотличимый от звука шуршания одежды или трения тел о двери и стены.
— Зиг, — сказал я. — Они в коридоре.
— Стягивают силы правосудия?
— Ты еще в ванне?
— Эй! — воскликнул он. — Ты только глянь! — За этими словами последовал шумный всплеск. — Следы бичевания! — изумился он. — Настоящие рубцы! Розовые, как твой язык, Графф. Тебе следует полюбоваться на дело своих рук!
— Я никак не мог отодрать тебя от него, — сказал я.
— Теперь мой зад помечен! — воскликнул он. — Искусная работа! — И я услышал, как он шлепает и скользит в ванной.
Затем в дверь осторожно постучали, и в коридоре наступила тишина; теперь щель загораживала лишь одна пара ног.
— Графф? — позвала моя Галлен.
— Они определили тебя на роль нашего Иуды? — спросил я.
— О, Графф! — выдохнула она.
Затем на дверь навалились, пробуя открыть ключом.
— Отойдите! — воскликнула тетушка Тратт.
— Она не заперта, — сказал я.
