От полтороцких объятий он предусмотрительно уклонился, но по плечу его все же похлопали, и Андрей, как обычно, почувствовал себя мужчиной чересчур уж хрупкого сложения, чуть ли не в весе пера — что плохо ложилось в картину мира и самоощущения в нем, но Полтороцкому традиционно прощалось, потому что он был чудесный дядька и замечательный типаж. И если в окололитературных или в менее знакомых Андрею артистических кругах разнообразные уникумы попадались россыпью, то во власти, по крайней мере отечественной, он был такой один. К сожалению для страны.
— Где б еще встретились, — жизнерадостно басил он. — В столице тебя так просто не отловишь.
— Тебя тоже.
— Нет, ну врать не надо, а? У меня по два спектакля в месяц, мог бы и зайти.
— Так билетов же не достать.
— А ты пробовал? Могу, кстати, устроить пригласительный вам с женой на премьеру двадцать восьмого…
— Двадцать восьмого я в Барселоне на ярмарке.
— Отож бо.
Юноша-администратор наблюдал из-за стойки с восхищением. А может, и узнал — в свое время Полтороцкий помелькал в кино, и картины с ним регулярно крутили по центральным каналам к военным и патриотическим годовщинам, а также, на радость дамам, к Восьмому марта, — но необязательно. Андрей давно заметил, что этот человек вызывает всеобщее восхищение независимо от своей узнаваемости, сам по себе, заполняя собою любое пространство и становясь его центром. Это я могу появиться где угодно инкогнито и остаться незамеченным; и еще неизвестно, кто кому должен завидовать.
— Маячим, — перехватив его мысль, подтвердил Полтороцкий. — Пошли отсюда. Надо отметить.
— Идем. Но насчет отметить не знаю, мне еще сегодня на банкет.
— Ты пойдешь на это сборище? — силу своего пренебрежения он вложил во вращающуюся дверь, и Андрей запросто просочился наружу на следующем витке, не касаясь створки. — Ну ладно, я тогда тоже пойду. Хотел сачкануть, а с другой стороны, зачем Ольгу обижать, хорошая баба… Но отметить надо. Сейчас подъедем тут в одно местечко… ч-черт, Володьку я отпустил. Ты представляешь, теперь даже здесь после шести жуткие пробки! Скоро вообще не будет смысла держать машину, если хочешь хоть как-то рассчитывать время.
— Так давай прогуляемся.
— Давай. Не опоздаем? — Полтороцкий глянул было на часы, избыточно дорогие, как и все у него, трогательного в своей любви к орущей благим матом роскоши; но тут же перевел взгляд на Андрея и ухмыльнулся. — Забыл. Ты же у нас никогда и никуда не опаздываешь.
*
До «Склянки» они не дошли: пришлось бы сделать чересчур большой крюк и потом торопиться, чего Андрей не допускал по определению, исключив из своей жизни давно и навсегда. Остановились в симпатичной кондитерской — в этом городе они попадались на каждом углу, практически как в Европе, что ему, сладкоежке, весьма импонировало. Полтороцкий, правда, страдал, поскольку здесь не наливали спиртного, если не считать ликера в кофе, — страдал физически, зримо; кажется, он все-таки уже алкоголик, хоть и отрицает это категорически, подумал Андрей далеко не впервые.
— Потому что такая жизнь, Андрюха. Вчера голосовали поправку к авторскому праву в интернете, тебе оно должно быть интересно, да?.. Так я, чтоб ты знал, передал карточку Боброву, просто потому что не мог уже видеть эти рожи. Плюнул и поехал в Пущу порыбачить. Меня по ходу можно мандата лишить только так. Она, кстати, у Боброва до сих пор, еще наголосует чего, пока я тут в командировке…
— Ну и как поправка? Прошла?
— А мне ли не один ли пень?
— А зачем вообще баллотировался?
— По дружбе, Мишка просил. Ему надо было публичное лицо в списки. Что мне, жалко для Мишки?
— Врешь, — сказал Андрей, размешивая длинной ложечкой сахар в латте. — Ты хотел во власть. Все хотят. И мне правда интересно — зачем?
Полтороцкий рассмеялся и все-таки хлопнул его по плечу, перегнувшись через столик — бокал с латте удалось спасти — и в этом его движении, и в бархатном актерском смехе на басах сквозила такая отточенная техника, что ею можно было искренне восхищаться, но ни в коем случае не верить. Перехватил взгляд Андрея и умолк одномоментно, словно выключил звук.
— Честно? Да так. Понимаешь, этого, — точечный акцент и пауза, — я раньше не пробовал. А хотелось.
— Ну и как?
Полтороцкий пожал плечами:
— Тоска. Вроде кино, только еще мутнее.
