Свой — чужой полностью

Пройдя путь, большая часть которого проходит в армейской среде, от солдата до генерала, имея устоявшееся понятие о дружбе, о самопожертвовании, трудно иначе воспринимать предательство. Отсюда и отношение к происшедшему. Списать предательство на ошибку, недопонимание невозможно, ибо все мы принимали присягу на верность служения Родине, на верность Конституции, на верность служения народу.

Вместе с тем я не осуждаю армию за то, что она не поддержала восставший народ, что ее лучшие генералы предали, потому что не их только в этом вина. Виноваты все мы в равной степени, ибо армия есть частица народа, который в большинстве своем молча взирал на происходящее. И когда наступил момент, решающий момент, определяющий судьбу родины, не поддержал тех, кто выступил против антинародного полицейского режима.

Ни один город, ни один поселок России не заявил гражданским протестом свою позицию в отношении происходящего. Греция, а не Россия от Калининграда до Петропавловска-на-Камчатке вышла на улицы поддерживать Советскую власть.

И все-таки: о каком предательстве армии мы говорим, если президент — глава государства — предал Конституцию, на которой клялся? Если вся страна видит, слышит, знает, что творит на глазах у всего мира «всенародный», и покорно молчит. Отсюда и задаешься вопросом: «А стоит ли вообще говорить, осуждать кого-то за предательство, если оно стало нормой жизни общества?»

А.П. Несмотря на все то, вы грузитесь на поезда, на самолеты. Выйдя из каземата, вы чуть-чуть пришли в себя, отдышались дома и двинулись по России, строите свою «Державу», свое движение. Я знаю, что вас встречают на «ура», вас слушают, вам внемлют, вам аплодируют, в вас впиваются глазами, а потом приходят к вам под ваши знамена. Вы делаете изнурительное, неизбежное политическое национальное дело.

Программ ныне не читают, аргументы все, которые можно было бы произнести, начиная с 1985 года, все произнесены двадцать раз, все перевернуто, люди смотрят в глаза и пытаются угадать: врут эти глаза или не врут? Когда оратор призывает народ к любви, братству, солидарности, народ смотрит и думает: какой же нам кровью обойдутся эти любовь, братство, солидарность? Поэтому для политического деятеля сегодняшнего дня, может быть, даже не важнее всего программа, аргументы, концепции.

Куда мы денем уголь, куда мы переместим трудовые ресурсы, где мы поставим заставы, сколько у нас будет бомбардировщиков?.. И при этом проскользнет вдруг какая-то интонация, какие-то тончайшие энергии, или, как Невзоров говорил, кто-то найдет, произнесет какое-то словечко, с таким выражением, с такой родной и понятной миной на лице, — что народ скажет: «Ну, слава Богу, пришел!» Что вы говорите людям и что еще намерены сказать им, чтобы люди как бы очнулись, содрали с себя эти жуткие коросты, которые за это время наросли?

А.Р. Сдаваться я не собираюсь, как и молча взирать на происходящее и плакать, что все погибло, народ более не поднять, не разбудить. Пессимизм не мой удел.

Я верил и верю народу, я верил и верю, что мы будем жить достойно, как это подобает великой нации. Хотя не скрою, что были всплески пессимизма. Но, поездив по стране, я убедился в том, что не все еще потеряно. Что надо работать с народом, необходимы контрдействия обнаглевшему телевидению, вбивающему в сознание людей ложь, безразличие, корысть, алчность, безнравственность.