— Вы прибыли из Англии? — спросил Жюль Верн.
— Из Италии, метр, — ответил приезжий. — Я артист Миланской оперы Ля Скаля. Мне…
Жюль Верн рассмеялся:
— Отправляясь из Амьена в Париж, можно по пути заглянуть в Сидней! Ха-ха! В наказание за такое непродуманное вранье вы должны весь день петь мне неаполитанские песенки. Я великий охотник до них, синьор… синьор… позвольте узнать вашу фамилию.
Приезжий замялся. Он все еще не мог привыкнуть к тому, что хозяин дома слеп (к этому никто не мог привыкнуть), а потому старался внешне не выдавать ни волнения своего, ни крайней степени растерянности. Наконец он сказал, что будет петь инкогнито. «Под тремя звездочками на афише», — добавил приезжий.
— Афиша будет, — сказал Жюль Верн. — Я позову на ваш концерт всех моих амьенских друзей. Назовите мне ваше имя, синьор. Потом? Хорошо, я терпелив.
На следующий день вечером приезжий певец поразил Жюля Верна и приглашенных на импровизированный концерт своим изумительно красивым, на редкость чистым, мощным и «чарующим», как сказали гости, тенором. Он пел популярные неаполитанские песенки, итальянские и французские романсы, а потом, после короткого перерыва, исполнил несколько арий из опер Леонкавалло, Сен-Санса, Бизе… Слушатели — их собралось в гостиной человек тридцать — были предельно очарованы: такого певца им еще не доводилось слушать.
— Его имя? — спрашивали гости друг друга.
Никто не знал имени певца.
— Кто это, скажите! — спрашивали Жюля Верна сидевшие неподалеку от него.
Жюль Верн пожимал плечами. Ему казалось, что певец прибыл с Олимпа, где, несомненно, преподавал пение несовершеннолетним богам. Он так и сказал Онорине, на что она возразила: у жителей Олимпа должен быть тенор лирический, а не драматический, как у этого инкогнито.
— Почему же он не хочет назвать себя? — недоумевали гости.
— Потому, — ответил Жюль Верн, уже не желая шутить, — что он не хочет оставить нас нищими. Билеты на концерт этого человека в Милане покупают только богачи.
— Вы знаете, кто он?
— Кажется, узнал, — неуверенно произнес Жюль Верн. — Я слышал этот голос на пластинке граммофона. Это, держу пари, Карузо.
С последним ночным поездом итальянский певец уехал, заявив на прощанье Жюлю Верну:
— Я счастлив! Мечта моя исполнилась: я пел вам, я видел вас!
Шестнадцатого марта 1905 года утром, диктуя письмо, Жюль Верн вдруг почувствовал странное онемение во всем теле. Минут через пять все прошло, однако спустя час он ненадолго потерял сознание.
— Подумай о себе и о своих близких, — сказала Онорина, когда муж ее пришел в себя. — Лежи спокойно, не двигайся, не говори!
Жюль Верн улыбнулся и произнес о себе в третьем лице, чего он никогда не делал:
— Старик понял, что его заждались дальние предки, и он приказал позвать к себе всех своих потомков…
— Что ты говоришь? — склонясь над мужем, спросила Онорина.
— Он говорит, что прожил неплохо… — ответил Жюль Верн.
И стал думать о себе — все в том же третьем лице: «Он написал много романов, которые пришлись по душе ребятишкам всех стран мира. От него все еще ждут новых сочинений, но он, кажется, уже не в состоянии больше сочинять… На его романах воспитывается третье поколение читателей, многие, очень многие ученые признаются, что обязаны ему выбором карьеры и направлением своей деятельности. Какой огромный, чудесный путь прошел он вместе с научной мыслью своего времени!.. В его романах читатель найдет географию, астрономию, воздухоплавание, авиацию, баллистику, химию и так далее, и так далее… Он создал героев — бессмертных не только для сознания тех, кто читает его книги: Гленарвана, Паганеля, Сайрэса Смита, капитана Немо, Робура, Михаила Строгова, Сергея Ладко, Гаттераса, Паспарту, Филеаса Фогга, Фергюссона, доктора Клоубони… Он писал и исторические романы, и — это самое главное — он всегда был за свободного, высоконравственного человека, преданного родине, идее, долгу. Как много он работал в своей жизни! Каждый день, каждый час! Его считали и считают наставником подрастающего поколения, а он сам продолжает учиться, стараясь узнать как можно больше, чтобы не отстать от своего века, чтобы понять и увидеть грядущее…»
И уже вслух, внятно и громко:
— Я так любил жизнь! Так любил!
Онорина телеграфировала сестрам своего мужа, сыну Мишелю и своим дочерям: «Немедленно приезжайте».
Три врача и две сестры милосердия не отходили от Жюля Верна, и каждый спрашивал себя: «Может ли быть, чтобы этот человек умер? Дикая, смешная мысль! Мироздание не знает смерти. Жюль Верн только занемог, он полежит, отдохнет и встанет. Случается же, что и в природе вдруг все затихнет, облака повиснут над землей, поникнут растения, но вот зашумит ветер — и все оживает, и птицы заводят свои песни…»
Иногда Жюль Верн шутил:
— Вам не кажется, доктор, что никакого ада не существует?
— Ада нет, это бесспорно, — отвечал доктор.
— Вы молодец. Ну, а как относительно рая?
— Рая тоже нет, месье.
— Тогда что же есть? Что-нибудь все-таки должно быть… Для меня хотя бы…
— Для вас…
