Другие рубятся солдаты –
Незримы, вечны и крылаты.
И только облака из ваты…
Из ваты! Светлые – за нас.
У светлых ватная броня.
Тяжёлой, чёрной им не надо.
Они тогда, под Сталинградом,
У нас учились биться с адом,
Давать священного огня.
И пусть звенят мечи! Пока
Идут под небом, наблюдая,
И рвутся в клочья, наплывая
На шумное преддверье рая,
Всевидящие облака.
Муж, брат, сын.
Муромцы из былин.
Артиллерист, комбат
и молодой солдат.
Брат на колено встал.
– Всё, – говорит. – Пропал.
Лёг под огнём сын.
В поле комбат один.
Бес, враг, волк.
Вынесло целый полк.
Кто-то под «Град» попал,
в испепеляющий вал.
Старший искал шприц,
а рядовой – ниц,
в красной траве затих.
Не заберут своих.
Дочь, степь, мать.
Будут они стенать.
Будут искать родных.
Мёртвых или живых –
звать! Проклиная власть
тех, кто учил скакать,
верить в потоки лжи,
выть: «Москалей на ножи!»
Там, у простуженной остановки,
Где разгорался день,
Плакала девушка в синей ветровке.
Люди глазели, шептались неловко
И уходили в тень.
Кто-то спросил её, что случилось.
Если бы знать ответ!
Сердце рвануло и остановилось,
Что-то внутри у неё надломилось,
И вымывался свет.
Плакала девушка, билась жестоко
Происходящего суть, –
Билась на подступах к юго-востоку.
Там в подреберье, у левого бока,
Пуля прошила грудь.
Стал маслянистым и угольно-чёрным
Синей ветровки сгиб.
И прозвучал этот голос стозвонный,
Будто из тысячи песен рождённый,
Горестный: «Был он твоим наречённым
И как герой погиб…»
Город затих. На церквушке далёкой
Дрогнули колокола.
Это не он во степи одинокой,
Это она оступилась дорогой,
Выгорела, умерла.
А на распахнутом небе столетья –
Новых времён образа.
Видят их матери, вдовы и дети.
Светят всё ярче над городом этим
Павших мужчин глаза.
На ладони осколок зеркала.
Облако краем
рвётся в линию жизни.
Говорят, мы совсем одиноки,
когда умираем,
провожающий – лишний.
Только битого зеркала малость –
неба кусочек,
через душу звенящий.
Но у мальчика-воина – звонче.
Весь между строчек,
он такой настоящий.
Кто-то стал ему другом,
а кто – наречённым братом
в этой небыли-были,
но, когда он упал против неба,
мы встали рядом,
мы его подхватили.
Истончилась секунда, завыла.
Нас было много,
а земли было мало.
Мальчик. Каждая русская мать
его перед Богом
как родная качала.
Не один. Но любовь –
вот чего у любви не отнять –
безнадёжное дело.
Эта девушка в белом.
Летела, хотела обнять,
да опять не успела.
Эпоха чёрно-белых фотографий
уже вернулась. Вымывает цвет
густая кровь коротких эпитафий,
течёт с батальных сцен и эполет.
И в этом действе новом чёрно-белом
контрасты, как воронки, глубоки.
Все имена, написанные мелом
на жадной бездне грифельной доски,
сияют истово! Неизъяснимым светом,
как дланью, открывают тот альбом,
в котором семь бойцов с героем-дедом
выходят из сражений. А потом
они сияют вместе – сгустком силы,
что так мудра, но тёмным не ясна.
Ухмылки свастик и трезубцы-вилы
стирает с кадров русская весна!
И я вижу тела наши хрупкие –
Прошлогодние листья в инее,
И деревья над нами безрукие
Шепчут под ноги: «Вынь её, вынь её!»
Мы дрожим голубыми прожилками,
А душа, как старушка-странница,
Круговодит лесными тропинками,
Но из тела не вынимается.
Ветер утих,
испаряется сила.
Кажется, только что
нас обнулила
Администраторша
этой вселенной –
Женщина
с властью
неприкосновенной.
Можно ли
сопротивляться такой?
Нам вменены
тишина и покой.
Горсть неизвестного
яда в конверте
Прислана
как доказательство
смерти.
Всё оплели
кислородные трубки.
Бледные лица,
холодные руки…
Кто и зачем
в эти игры играет?
Шепчут:
«Никто никогда
не узнает!»
Я не хочу!
Сигану с подоконника,
Буду преследовать
белого кролика.
В кровь закачаю
запретную рифму,
Пульс улетит
за небесную призму.
Вирусный,
гордый,
неподдающийся,
Я – человек,
во вселенной мятущийся.
Мне не нужны
тишина и покой,
Злых и бесстрастных
я вызвал на бой!
Дайте мне эту
администраторшу –
Эту, с косой,
эту бабу-диктаторшу!
– Хватит секретов,
рассеивай дым!
Сядем,
как равные
поговорим…
Нам говорят: «Это свет отгремевшей эпохи».
Нам говорят, что такому уже не бывать,
Будто мечта о хорошем – наивные вздохи.
Спрятать бы надо её, как позор, под кровать.
Так отчего же закаты приводят в рассветы,
А на развалинах старых империй стоит
Новая сила? И так же на стрелке столетий
Мир сотрясается, жертвенной кровью умыт.
И возвращается в зримое снова и снова
Грозным знамением каждые семьдесят лет
Мёрзлая птица вселенной – опасна, сурова,
Самая скверная между известных комет.
Чиркнет по небу хвостом ледяной истерички,
Шквалом обрушит на нас метеорный поток.
Выдал же кто-то ребёнку вселенскому спички,
К жару подставил Земли некалеченый бок.
Но со времён Вавилона комета Галлея
Движется лишь по одной из возможных орбит
И, всё сильней отдаляясь от Солнца, слабея,
Эру величия всем угнетённым сулит.
Если плачет дождь – льёт и здесь и там.
