Подарок сидел на железной кровати, весь обмотанный скотчем с тщательностью, которую проявляют к грузам, которые нельзя кантовать. Под плотным слоем прозрачной ленты несомненно была Элка, и судя по выражению ее лица, она была не очень рада меня видеть. С нее не сняли очки, зато запечатали рот широким скотчем. Я подошел и дернул ленту изо всех сил. Стон слился с воплем — никогда не слышал, чтобы Элка так орала. Кожа вокруг ее губ стала ярко красного цвета, словно там долго стоял горчичник.
— Спокойно, Элка, это эпиляция. Я Дубровский, — нашел силы пошутить я.
— Только я не Машка, — огрызнулась она.
— Не Машка, — не стал я перечить, отдирая от нее метры прозрачной ленты и сворачивая ее в липкий большой рулон.
Она была в своей расстегнутой дубленке, майке, джинсах и тапках на босу ногу.
— Как ты здесь очутился?
— Это ты как здесь очутилась!
— Господи! Ты все мне испортил!
— Я?! — Я замер на секунду, потом стал заматывать ее скотчем в обратном направлении. Он плохо прилипал, но ничего, я справлюсь.
— Эй! Что ты делаешь?!
— Отыграю все назад, чтобы ничего тебе не портить! Сиди в цыганском сарае, связанная по рукам и ногам, получай свой кайф. — Я попытался заклеить ей рот.
Беда лягнула меня в колено, тапка слетела с ее ноги. Конечно, она попала в простреленную ногу. Я заорал как теленок на бойне.
— Ты чего? — удивилась Беда.
— Я?! Понимаешь, прогуливался ночью по юго-западному жилмассиву, вдруг вижу — дом красивый. Думаю, дай зайду, может, там моя Элка сидит, чаем угостит. Пока шел, пулю словил, представляешь?
— Низковато целились, — огрызнулась она, и сама стала выпутываться из липкого плена.
Я приладил ей тапочку обратно на ногу.
— Так что я тебе там испортил?
— Все!!! — заорала она. — У меня наклевывался классный материал о двух враждующих группировках, делающих деньги на наркотиках! Классный! Я бы всех умыла! Урыла! Репортаж из логова цыганского наркобарона!
— Слушай, они, что, и правда, давали тебе интервью за чашечкой чая? Здорово тебя упаковали перед угощением! Как тут все изысканно… Из ложечки поили?
— Заткнись!
— Уходим! Времени мало!
Я подскочил к окну, Беда, на плохо гнущихся ногах, заковыляла за мной.
Но вдруг дверь резко открылась, и ствол автомата указал нам на железную койку.
— А ну, не дергаться! — приказал знакомый голос старого цыгана.
Ствол принадлежал «калашу», и дергаться мне расхотелось. Элка тоже забыла про свой гонор и свое красноречие, она уселась на железную сетку как примерная девочка и потупила глазки.
В дверном проеме возник цыган. Овчинный тулуп на плечах, седая шевелюра, глаза — наверное, когда-то черные, а теперь тоже седые и жесткие. Мне не сильно хотелось проверять, хватит ли у него духу дать очередь, очень уж он привычно держал «калаш» правой рукой у бедра.
— Не дергаться, — снова сказал он и закрыл за собой дверь, словно жалея тепла этой плохо протопленной кухни. — Не дергаться! — заело его.
— Да кто дергается-то, батя? — показал я мирные намерения, подняв руки вверх. Элка, стрельнув в меня глазами, тоже задрала руки.
— Оружие есть?!
— Нет! — замотал я головой.
— Нет! — бодро подтвердила Элка. Бывают редкие моменты в жизни, когда она предпочитает мне не перечить. Только ради этого стоило постоять под дулом «калаша».
— Так все-таки вы от Кондрата, — мрачно сказал цыган.
— Нет, Яков, нет, — ласково пропела Элка.
— Банда! — заорал вдруг цыган. — Банда! Не по закону живете! Я в ваши дела лезу?! В дома ваши врываюсь? Дитям носы ломаю? — Он так затряс автоматом, что я зажмурился, ожидая очереди. Но повисла тишина, и я осторожно поинтересовался у Беды:
— Элка, это ты цыганских детей калечишь? Тогда понятно, почему тебя спеленали.
— Мы не от Кондрата, Яков, — сказала Элка тоном, о котором я мог только мечтать, когда мы жили вместе. — Никто из нас не претендует на ваше место под солнцем. Отпустите нас! Я журналист, а это — мой друг.
— Друг! — мне тоже хотелось с ней во всем соглашаться. Обыскивать он меня сейчас не будет — побоится опустить автомат.
Интересно, куда подевался научный сотрудник? Интересно, сколько в доме мужчин и оружия? Интересно, на что я рассчитывал, в одиночку штурмуя этот притон?
— Сидеть! — приказал мне цыган, и я сел рядом с Элкой на продавленную сетку. Под моим весом она опустилась практически до пола, колени оказались выше головы, и я подумал о том, что из такого положения ничего не смогу предпринять, даже если представится удобный момент.
— Значит, ты журналистка, — мрачно сказал Яков. — А это твой друг. Но это же глупость. Хочешь сказать, что приперлась на барахолку и поймала за подол Ляльку, чтобы взять у нее интервью о том, как она торгует наркотиками?
