22 сентября. Моё тело живёт для головы, оно никого не радовало, это молодое загорелое тело. У некоторых тела — совершенства, я любуюсь ими со стороны, как античными статуями. Осознание некоторой ущербности, зависть к красивым животным, красивым и нередко счастливым. А я стою в отдалении и жду своего часа, который может не наступить.
23 сентября. День студёный и блеклый. Солнце тусклым пятном, лес побурел, но держится. Редко-редко вспорхнёт светлой желтизной шапка вяза, и снова глухие краски рыхлого лесного покрова. Всё исхожено да истоптано, корчуют и валят, понатыкали дачек. Хозяйка на меня косится: я — книгочей, а она, как жук-навозник, без устали пристраивает, ухичивает, копает, укладывает. От меня ей проку мало, одна квартплата, и потому я — никчемный.
Что ни дом, то гнёздышко, которое плетут и утепляют всю жизнь с завидным усердием. Если бы каждый положил на себя хоть 1/10 этих трудов! А газетки всё бьют из пушек по воробьям, только заштопают в одном месте, как в другом прореха. Что поделаешь, масса-то передовая, а вот единицы портят картину. Тон, тон надобно менять, чтобы разворошить эту советскую массу.
Запоем перечитал Щедрина. «История одного города» — наш скотный двор с послушной скотиной и болванами-скотниками. За границей двор почище, а в остальном мы на равных.
24 сентября. Чтение «Головлёвых» и «Пошехонской старины» — неизъяснимое наслаждение. Нравится погружаться в тину усадебного быта, прощупывать его день за днём, дышать его плотным воздухом. Слов нет, смрадно и гадко, но об этом не думаешь. Для Толстого «Старина» означала одно, для меня — другое. Так никто не писал — осознанно — художественно. У других крепостничество было фоном, у Щедрина — обнажённый кусок жизни со всеми его капиллярами и запахами. Но мне-то, мне что до этого? То ли притягательный и уродливый уют, тепло своего угла, значительность и ничтожность домашних дел — суеты, чему отдаются все, кто полностью, кто частично. Это тыльная сторона, без спасительных покровов сладкоречия, и двигатель, и цель, и награда. Мода на Толстого и Достоевского. Почему не на Щедрина? Он обыкновеннее и, значит, современней. С ним ясно видишь, какие силы надо иметь, чтобы выйти на простор и не столько заразиться, сколько не обмануться.
1 октября. Счастье — вещь относительная. Теперь для меня недосягаемо. Понял драгоценное свойство детства — бессвязность, ему по привычке продолжают следовать и взрослые. Ничтожный вопрос: брать или не брать чаевые таксистам, — дискутировался в четырёх номерах «Известий».
2 октября. Частенько копаюсь в своём детстве, оно начинает занимать меня. Многие в своём детстве гости редкие и снисходительные. Они, впрочем, и в собственной жизни гости, не помнящие начала, не думающие о конце. Для них годы, как дорога с редкими фонарями: скорей бы добраться до светлого места. Всё остальное — досадные заботы и неустранимая скука.
10 ноября. Из Омска, где пробыл месяц. Дорожные знакомства. Девчонка-мать с годовалым младенцем, ездила к мужу-солдату. Неустанно, с наслаждением возилась с сыночком: кормила, играла, чистила и, по-видимому, ещё не пришла в себя от того, что смогла произвести на свет такое удивительное существо. Когда я, угрюмый и неразговорчивый, обращался к ее сокровищу, она прощала меня и становилась в душе моим другом. Счастье её непередаваемо, его можно было осязать.
На обратном пути в купе три женщины: худосочная, безжизненная особа, продавщица из универмага, не скрывала, что я ей нравлюсь; полная ей противоположность — дородная, крепкая и смешливая бабёнка лет сорока пяти и, наконец, женщина интеллигентного вида, настолько невыразительная, что я поначалу её не видел 7-го они кутнули, не оставив без внимания меня. Пришлось присоединиться, ибо назойливые приставания и упрёки хоть кого выведут из терпения. Все быстро захмелели, Вера Павловна стала даже развязной. Я невинно оборвал её, она смутилась и вскоре призналась, что сделал это вовремя. Оправдываясь, сказала, что вино раскрепощает. Я промолчал, но подумал: пьют охотно потому, что это самый доступный способ разогнать уныние.
Разговорились, причём инициативу захватил я. Оказалось, что собеседница-преподаватель немецкого языка в институте, 31 год, минувшим летом испытала потрясение — не приняли в аспирантуру. Это стало для неё полной неожиданностью: способности и знания блестящие, уверенность в себе неколебимая. Школьная золотая медаль, диплом с отличием и предложение остаться в вузе, успешная работа и признание. И вдруг удар, а вслед за ним подавленность и безнадёжность. Знакомое состояние, у одних в 17, у других в 35.
— Меня никогда не настигали разочарования такого рода, — заметил я.
— Тогда вы счастливый человек.
— Да, потому что выбрал для себя жизнь относительно независимую.
— Но почему я должна отказываться от того, что меня влечёт и составляет цель моей жизни?
— Если цель настоящая, то не место отчаянию. А вы убедились в низости общества и добиваетесь его признания.
— Да, оно мне необходимо. В конце концов, у меня есть честолюбие!
