Во внезапную тишину вторглось тиканье часов на письменном столе. А Гилье тем временем глазел по сторонам, вжав голову в плечи, а за дверью его отец с тихим вздохом устраивался в кресле в приемной. Антунес что-то уронил на пол — должно быть, авторучку — и выругался сквозь зубы. Гилье посмотрел на меня. В его глазах читались тревога и вопрос.
Часы показывали 18:57.
— Не волнуйся, — сказала я. — Время еще есть.
Он снова промолчал.
Как только Гилье начал рассказывать об их с Назией злоключениях, его руки нашли себе занятие — складывали вчетверо, разглаживали и снова складывали листок, подобранный им с пола. К этому листку добавились те, которые он достал из рюкзака. Он уже разложил их перед собой по порядку, аккуратной стопкой.
Когда нас окутало безмолвие, Гилье накрыл листки рукой, передвинул по столу в мою сторону. Жест робкий — но в то же время жест заговорщика.
— Это для меня? — спросила я, не прикасаясь к бумажкам.
Он кивнул и улыбнулся. Но улыбнулся как-то безрадостно. Увидев на верхнем листке кривые каракули, я догадалась: вряд ли все они исписаны его рукой.
— Эти записки вы с Назией писали друг другу сегодня, после разговора в туалете?
— Да, — сказал он. Потом слегка склонил голову набок и почесал калено. — Ну, точнее, нет.
— А?..
— Просто я не пишу. Пишет только Назия.
Я снова покосилась на ворох бумажек:
— Да-а? А это что?
Он выдохнул через нос, словно досадуя — неужели и так не ясно?
— Ну, ведь это ее наказали и велели не говорить со мной, — сказал он и снова улыбнулся, уже поспокойнее. — А мне ведь разрешается с ней говорить.
Логика ответа сразила меня наповал: пришлось для виду закашляться, подавляя смех.
— Ясно.
Он снова глянул на часы.
— Ты хочешь, чтобы я их поберегла для тебя, — спросила я, все еще не прикасаясь к бумажкам.
Он, похоже, призадумался, гадая, что лучше ответить. Но лишь на две-три секунды.
— Да, хочу. — Он снова покосился на дверь и, придвинувшись ко мне, добавил шепотом: — А то, скорее всего, опять оброню, но уже дома, и если папа их найдет… — Он взмахнул рукой в воздухе, выпучил глаза.
Я улыбнулась.
— Думаешь, он рассердится?
Он несколько раз кивнул.
— Да, немножко. Или сильно.
— Почему?
Он закусил нижнюю губу и почесал нос:
— Просто… это секрет.
— А-а.
— Самый настоящий.
— Хорошо, если секрет, мы его никому не расскажем, договорились?
— Договорились, — и посмотрел на меня так, словно ожидал вопроса: «А что за секрет?» Но я решила ни о чем не спрашивать. Пусть сам выберет подходящий момент, чтобы доверить мне его.
За дверью откашлялся и заскрипел креслом отец Гилье. Мальчик сглотнул слюну, погладил деревянную столешницу и сказал шепотом:
— Просто… я буду выступать на рождественском концерте.
— О как здорово. — Я посмотрела на часы: 19:04. — И ты будешь искать кого-то, кто заменит Назию?
Он помотал головой.
— Значит, Берт будет петь один?
Гилье опустил глаза и снова погладил столешницу.
— Нет. — Его взгляд медленно, очень медленно, скользил по стенам, словно что-то нащупывая. Наконец мы взглянули друг другу в глаза. И он чуть слышно сказал: — Я буду Мэри Поппинс. — И слегка улыбнулся, одними губами. — Без Берта, без никого. Немножко спою, немножко станцую — в костюме это трудно, но ничего, как-нибудь…
Я ничего не сказала. Выждала.
— Но вы ведь не расскажете папе, правда? — спросил он, украдкой косясь на дверь.
— Я тебе обещаю — не расскажу.
— Просто если я не спою волшебное слово, Назии придется уехать на Рождество, а у папы уже никогда не станет хорошо на душе…
Мануэль Антунес за дверью снова откашлялся. На этот раз кашлю аккомпанировало посвистывание — такое иногда слышится из мобильников. Сигнал, что пришла СМС.
Гилье заморгал.
— Наверно, мне пора идти.
— А ты хочешь уйти?
Он пожал плечами, и его взгляд наткнулся на листок, с которым он пришел сегодня к моей двери. Когда я проследила за его взглядом, в памяти вдруг всплыл список и сундук с сокровищами, а еще я сообразила, что в прошлый раз мы не закончили разговор.
«Коричневый кожаный альбом», — подумала я. Мысленно перемотала воспоминания на свой последний вопрос и ответ Гилье.
— Пока ты здесь, я у тебя еще кое-что спрошу, задержись на минутку, — сказала я, видя, что он тянется за рюкзаком и собирается встать. Он глянул на меня, а потом, украдкой, на бумажку. И остолбенел, словно кот, ослепленный автомобильными фарами. — Гилье, а что там конкретно в коричневом кожаном альбоме?
