– Благодарю, батюшка. Но не все так хорошо, как кажется. Я еще слишком молод и малоопытен, и все мои немногочисленные успехи это заслуга ваших чиновников и офицеров, которые оказывали мне помощь и всемерное содействие.
– Ладно, – Петр прошел к стоящему у стола креслу, присел и указал сыну на ближнюю лавку. – Присаживайся.
Алексей присел и спросил:
– Ради чего вы меня вызвали, государь?
Царь взял со стола лист бумаги и протянул его Алексею.
– Читай.
Царевич взял бумагу, начал ее читать, и у него на затылке зашевелились волосы. В его руках было воззвание, в котором говорилось, что он, Алексей Петрович Романов, готовится отрешить своего отца от власти и московский люд должен быть готов к тому, чтобы помочь ему в этом праведном и богоугодном деле. Судя по тому, что царь Петр назывался Антихристом и предвестником Конца Света, писавший крамольное послание человек был старовером и последователем проповедника Григория Талицкого, закопченного на медленном огне в застенках Преображенского Приказа.
Руки царевича начали мелко подрагивать, страх приковал его к месту и он подумал:
«Боже, что же делать? Ведь если отец поверит этой бумажонке, то не пожалеет. Как быть?»
Однако Алексей смог быстро собраться, мобилизовал себе и, посмотрев прямо в отцовские глаза, как можно уверенней, сказал:
– Я здесь ни при чем. Верь мне, батюшка. Господом Богом клянусь, что ни сном, ни духом, об измене и крамоле не думал.
– Верю тебе, Алешка. Тем более что мерзавец, кто эту бумагу писал, уже схвачен и допрошен.
– Кто?
– Узнаешь. – Петр повернулся к двери в коридор и выкрикнул: – Сюда этого предателя!
Из коридора послышались торопливые шаги, а царевич, дабы отвлечь отца от бумаги, которую он вернул на стол, спросил:
– Тяжко тебе, батюшка?
– Да. Со всех сторон беда. Карл Шведский всего с шестью сотнями солдат Гродно взял, а генерал Мильфельс с двумя тысячами пехотинцев с удобных позиций без боя отступил. Приказал его арестовать, а он к шведам сбежал. Скотина! Через французского министра Безенваля, посланника при саксонском дворе, предложил Карлу мир. Ингрию шведу отдавал, Кроншлот, Шлиссельбург и даже Петербург. Но Карл отверг мои условия, и помимо этого требует тридцать миллионов золотых рублей. Теперь он намеревается взять Москву, скинуть меня престола, а Россию разделить на мелкие княжества.
– Бог не допустит такого! – воскликнул царевич.
– Это ведь не все, Алешка. На Москве большой пожар случился, треть города выгорела, и холопы волнуются. Они Кондрашку Булавина ждут, и верят, что бунтовщик им свободу даст. Неблагодарные рабы! Донцы Воронеж под себя забрали, Камышин и Царицын. Астраханские стрельцы и солдаты опять бунт подняли и воеводу своего, Апраксина, казакам выдали. В Липецке и Туле многие заводы порушены, а европейские союзники к нам на помощь не торопятся и сами с Карлом в сговор вступают. – Царь порывисто и резко встал со своего кресла, снова присел и, нахмурившись так, что на его крупном лбу вспучились кровеносные вены, добавил: – А еще Мазепа, пес паршивый, предал меня.
– Выходит, что это правда? А я думал, будто врут люди…
– Да, верные известия. Его посланник Андрюшка Войнаровский еще два месяца назад ко мне приезжал и бумагу от Мазепы привозил.
– И что там?
– Мазепа потребовал соблюдать 23 пункта и все подписанные моими предшественниками договора с Малороссийской Украиной, а иначе он не считает меня своим государем. Я приказал схватить Войнаровского, но поздно, тот бумагу передал, ответа ждать не стал и скрылся. И что теперь получается, сын, сам понимаешь. На Руси разруха и народ бунтует. Крестьяне бояр режут, а на дорогах разбойники шалят. Весь юг от нас отпал. Казаки готовятся в поход, а чтобы их сдержать, требуются войска, которые ненадежны и в любой момент могут на сторону бунтовщиков переметнуться. А самое главное – Карл Шведский по весне на Москву пойдет и ой как трудно нам придется.
Прерывая царя, в комнату втащили тело изломанного окровавленного человека в обносках. Сколько этому человеку лет и кто он по званию, понять было невозможно. Лицо в синяках, ссадинах и кровавой корке. Однако если судить по остаткам одежды, некогда богатой и справной, обрывкам камкосиновой (шелковой) сорочки и добротному кафтану, человек этот был знатен.
Два палача, дородные мужчины в красных рубахах, сноровисто и привычно завели руки узника за спину, связали их длинной веревкой, и вздели его под потолок так, что несчастный касался пола только кончиками больших пальцев.
– Кто это? – спросил царевич.
– Лопухин, Абрам Федорович, – ответил Петр и покосился на сына.
– Дядя? – Алексей был в недоумении.
– Да, брат твоей матери, которая, видимо, все никак не угомонится, и зять Федора Юрьевича Ромодановского.
– Уверен, матушка здесь ни причем.
– Посмотрим.
– Так значит, это дядя воззвания против тебя сочинял?
– Он самый. – Петр повернулся к палачам и скомандовал им: – Начинайте!
Один из катов взял лежащие в жаровне раскаленные щипцы и вырвал из израненного боярского бока кусок плоти. По комнате разнесся запах паленого мяса. Лопухин издал крик боли и отчаяния, а затем возопил:
