– Не совсем, – ответил принц, глядя, как я обтираю лоб Тенни мокрым полотенцем. – Я знаю слова приказов дульсе, которых не знал сегодня утром или вчера, но не могу сказать, что вспомнил их. Я не знаю, из чего следует, что я когда-то это знал.
– Но Баглос принесет то, что мне нужно?
– Если это здесь есть.
Я влила немного бренди в рот Тенни и снова взглянула на Д'Нателя, который отошел от кровати, сложив руки за спиной, и теперь изучал стоявшую в комнате мебель.
– А ты знаешь что-нибудь еще, чего не знал раньше?
– Нет. За исключением вашего языка, как ты уже догадалась. До сегодняшнего вечера он был для меня как язык зверей – ничего узнаваемого. Только те слова, которым ты научила меня, имели смысл. Речь Дассина была словно ключ, вложенный в замочную скважину, все зубчики оказались на своих местах. Но это не возвращение памяти…
– Значит, ты не знаешь, чем закончилось послание Дассина, не знаешь, почему Селина перед смертью засмеялась и сказала… то, что сказала?
– Я знаю не больше тебя.
Пока я отирала кровь и испарину с лица и рук Тенни, Д'Натель стоял, прислонясь к стене и сложив руки на груди, и смотрел на меня. Я предложила ему самому выпить немного бренди, чтобы он не потерял тот свой негромкий голос, который сумел вернуть, но он покачал головой, предпочитая исцеляться привычным молчанием.
Баглос вскоре вернулся и опустился перед господином на колени.
– Готово, господин.
Он передал мне два бумажных пакетика. В одном оказались маленькие листочки, по форме похожие на сердце, пакет был подписан: «От рваных ран, разрывов, ожогов, гнойников, омертвения». Во втором свертке были полоски грубой серой коры.
– Точно то, что мне нужно, – сказала я. – Спасибо. Вам обоим.
Д'Натель кивнул. Баглос светился от счастья, его радость померкла, только когда Тенни застонал во сне.
– Когда вода закипит, нужно будет залить кору… – Я рассказала Баглосу, как готовить ивовый настой и что мне потребуется для приготовления припарки из листочков каменного корня. Через час настой был готов и я затягивала бинты на обработанной ране.
– Можно сделать для него что-нибудь еще? – спросил Баглос. Дыхание Тенни стало хриплым и прерывистым.
– Кто-то должен остаться с ним. Давать ему ивовый отвар, когда он успокоится или очнется. Позже, когда он сможет есть, приготовим ему жидкую кашу или похлебку. Это все, что я знаю.
Мы решили, что первой буду дежурить я. Дульсе сказал, что поищет, из чего сварить похлебку, и поставит ее на огонь, а потом немного отдохнет, прежде чем сменить меня.
Я оглядела спальню, опрятную и чистую, какой и должна быть комната управляющего в хорошем доме. Шкаф со стопкой чистого, аккуратно сложенного постельного белья на верхней полке, деревянный стул и скамеечка для ног в углу, рядом столик для свечи, сейчас загроможденный чашками и ложками, небольшая конторка, на которой помещались бухгалтерская книга, перья, бумага, закупоренная бутылочка чернил, и туалетный столик с гребнем, бритвой и набором небольших коробочек разных цветов и фасонов, в которых лежали воротнички, пряжки и застежки.
Осмотрев шкаф, я нашла чистую ночную рубаху, сделавшуюся тонкой и мягкой от долгих лет носки. Я попросила Д'Нателя помочь мне поднять Тенни и надеть на него рубаху. Принц сделал, как я велела. Когда я стягивала со спины Тенни лохмотья, оставшиеся от его рубахи, глаза Д'Нателя сузились.
– А что это у него на спине? Он не воин. Не раб и даже не слуга, судя по его виду.
На спине Тенни остались страшные, грубые доказательства его заточения. Застенчивый, робкий Тенни, существо не от мира сего… Мышцы живота свело от возмущения и гнева.
– Его били, – пояснила я. – Жестоко били, пронзили мечом и бросили умирать. Те, кто его пытал, хотели, чтобы он предал друзей, сказал королю, что мой муж и наши друзья хотели свергнуть его с престола. Тенни не хотел говорить ничего, что ухудшило бы наше положение. Он очень старался.
– Но он сказал то, что хотел услышать король?
– Да.
– Предал товарищей, твоего мужа, ваших друзей?
– Да, но…
– Он должен был умереть молча. С честью. – Казалось, принц хочет пойти вымыть руки. – Как ты можешь заботиться о нем после всего? – Его презрение жгло меня.
После того как мы уложили Тенни на подушки, я завязала тесемки рубашки на шее и накрыла больного одеялом.
– Это не его вина. Кейрон простил его, и я знаю, остальные тоже простили.
– Простить такое предательство…
– Прощение не имеет никакого отношения к поступкам и их последствиям, а только к сердцу. Им не нужны были доказательства любви Тенни, они лишь хотели избавить его от мучений. Они все равно должны были умереть. Во всем этом мало чести.
– Должно быть, ты ненавидишь тех, кто это сделал.
– Я много лет ненавидела их, но теперь… я не знаю. Ненависть не может исправить то, что было сделано.
Взгляд Д'Нателя на миг задержался на раненом. Затем принц вышел из комнаты.
