Кандела лишь мельком взглянула на Лестара. Она сидела на плетеном стуле и перебирала мозолистыми пальцами верхние струны доминьона. Нижние струны чуть слышно гудели, производя скорее сотрясение воздуха, чем истинный звук. За окном бежали легкие облачка, время от времени заслоняя солнце, и свет волнами солнечного прибоя то тускнел, то вновь наполнял палату.
Холодало.
Кандела предоставила пальцам полную свободу. Она не только была умелой музыкантшей (как бы там ни жаловалась сестра-повариха), но и чувствовала в себе призвание к музыке. Увы, ее доминьон был сломан и не мог больше ни петь, ни смеяться, ни плакать, и лишь чтобы не потерять сноровку она продолжала водить пальцами вдоль перекрещенных грифов. Монотонная, недооформленная мелодия никого не могла утешить - это Кандела прекрасно понимала. И все равно она будет играть, извлекая из инструмента тягучее жужжание. Слишком хорошо помнила девушка Красного Феникса: ведь это она своей игрой заставила его спуститься с небес. То ли еще она сумеет!
За гранью
1
ДОМИНЬОН ПРОДОЛЖАЛ ИГРАТЬ. Неслышанный Лестаром в его состоянии, тем не менее это имело свой эффект.
В то время он ЖИЛ В замке под названием Киамо Ко, но не присутствовал при смерти Ведьмы.
Ведьма заперла его на кухне с Няней и этим нервным Львом. Проявив удивительную находчивость для такой сумасшедшей, Нянюшка вогнала ручку железной сковородки с одним яйцом в гнилое дерево дверного косяка. Поняв эту идею, Лестар и Лев раскачивали петли до тех пор, пока дверь тяжело не упала внутрь.
Уорра, Снежная Обезьяна Ведьмы, побежала впереди них вверх по лестнице в комнату Ведьмы на вершине башни. Но Элли уже спускалась вниз, ее лицо было липким от слез, сильно обожженная метла воняла в ее руках.
- Она ушла, - всхлипнула девушка, и сердце Лестара оборвалось - а чье бы сердце не оборвалось? Он сел на ступеньку и обнял ее за плечи. Ему было четырнадцать. Первое влечение неловко при любых обстоятельствах, предположил он, но это было экстремально. Не то чтобы он когда-либо видел, чтобы люди были нежными. И она была святой из Другой Страны, ради всего святого.
Девушка не могла справиться со своим шоком, поэтому Лестару потребовалось некоторое время, чтобы понять, о чем она рыдает. Ведьма ушла. Его самая ранняя память, его Злая, его тетушка, его тюремщик, его мудрый друг - его мать, говорили другие, но доказательств этому не было, и она не ответила на вопрос, когда он ее спросил.
Мертва, мертва и исчезла, и после ее собственного осмотра няня не позволила ему подняться на парапет, чтобы посмотреть.
- Это зрелище ослепило бы святого, - пробормотала она, - так что хорошо, что я старая грешница. А ты, ты просто юный дурак. Забудь об этом, Лестар, - Она положила ключ в карман и начала петь в незнакомом стиле, какую-то панихиду из своего захолустного детства, - Милая Лурлина, мать милосердия, саван убитого, шаль пропавшего без вести...
Языческое благочестие няни было каким-то неубедительным. Но на каком основании он мог так сказать? Он покинул юнионистскый монастырь слишком молодым, чтобы усвоить какие-либо догматы веры, поддерживающие уединенный образ жизни. С расстояния скептически настроенного подростка юнионизм казался зарослями противоречий. Милосердие ко всем, но нетерпимость к язычникам. Бедность облагораживает, но епископы должны были быть богаче всех остальных. Неназываемый Бог создал добрый мир, заключив в него мятежного человека, и дразнит человечество сексуальностью, от которой нужно защищаться любой ценой.
Лурлинизм был не более разумным, если судить по тому, как няня говорила об этом. Случайные эпизоды слегка эротического флирта, когда Лурлина эффективно сватала Оза. В глубине души он думал, что это было совершенно глупо, хотя, будучи красивее, это также было легче запомнить.
Возможно, у него просто не было чувства веры. Казалось, это был своего рода язык, чей корявый синтаксис нужно было слышать с рождения, иначе он навсегда оставался непонятным.
Но ему хотелось, чтобы сейчас у него была вера, хоть какая-то крупица чего-то: ведь Бастинда была мертва, и вести себя так, как будто мир изменился не больше, чем если бы отломилась какая-нибудь ветка дерева, -
ну, это казалось неправильным.
Она всплыла в его сознании, первое жестокое воспоминание, такое же внезапное и настойчивое, как укус пчелы. Она кричала на него.
- Солдаты Гудвина похитили всю семью и бросили тебя? Потому что ты был бесполезен? И ты все равно последовал за ними, и им все равно удалось ускользнуть от тебя? Ты бесполезен?
Даже тогда он знал, что она была не столько зла на него, сколько напугана тем, что случилось с другими обитателями замка, пока ее не было. Даже тогда он знал, что она испытала облегчение от того, что его пощадили из-за его незначительности. Даже тогда он был уязвлен упреком в этом термине. Бесполезный.
- Я возьму метлу, - наконец сказал Лестар, - Ее можно похоронить вместе с ней.
- Мне она нужна, чтобы доказать, что она мертва, - сказала Элли, - А что еще можно сделать?
- Тогда я понесу его за тебя, - сказал он.
- Ты пойдешь со мной?
