– Лучше всего нас узнаете, – сказал Топорчик, – когда теперь снова заедете в усадьбу князя Владислава в Ополье.
Убедитесь, что мы его для вас сумеем сделать более послушным, чем был до сих пор.
– И это слабый человек! – сказал Павел, глядя в окно.
– Один он не может решиться выступить на Болеслава, – говорил Топорчик, – и поэтому колеблется. Когда обеспечите ему подкрепление, он охотно пойдёт.
Жегота искал на лице епископа признак какого-нибудь более благоприятного расположения; в конце концов, не найдя его, он начинал уже сомневаться в хорошем результате своей попытки, и, дав брату знак, медленно стал отступать к дверям.
Увидев это движение, епископ понял его значение. Он начал размышлять.
– Подождите, – забормотал он. – Кто-нибудь из нынешнего моего двора знает вас?
Братья посоветовались взглядом.
– По крайней мере до сих, нам кажется, нас не узнали, – ответил Жегота.
– Останьтесь чуть дольше, – прибавил епископ. – Мы с вами ещё поговорим. Рассказывайте о себе, что вы силезцы, а фамилию и род не нужно разглашать.
Он попрощался с ними, указывая на дверь. Они вышли, послушные.
К вечернему столу вызвали силезцев. Говорили при них, как всегда, открыто против Болеслава и Лешека, чему они охотно и горячо помогали. Из речи, однако, легко можно было понять, что Краковское и Сандомирское они лучше знали, чем Силезию, и что знали, на кого там можно было рассчитывать.
Два дня держал их епископ, изучая, пока, наконец, не отправил.
Готовились к поездке в Силезию, отправляли послов в разные стороны и получали известия, которые приходили отовсюду. Наконец наступил день отъезда, и епископ выехал, охотясь по дороге, без вопроса, в чьих лесах, передвигаясь медленно, отдыхая, по дороге заезжая в дома приходских священников и монастыри.
Не обязательно придерживались самой близкой дороги и направлялись к цели, ксендз Павел менял направления, и однажды со своим двором он оказался под стенами Лигницы.
Сюда его привели первые воспоминания молодости.
Осведомившись в городских воротах, епископ послал в замок слугу к князю Болеславу, который в данное время там правил. Одни звали этого чудака Лысым, другие – Строгим, а обычный люд прозвал его Рогачём и Рогаткой. Это душа действительно была рогатой, и бодал, кого мог.
С того момента, как въехали в город, они узнали, как им было местное управление. В воротах стояли плохо вооружённые люди, они были пьяны, ссорились, дрались и выкрикивали. На улицах, у домов поясничали шумные слуги и замковое солдатство. По постоялым дворам, наполовину открытым, по баням сновала наглая чернь и командовала безоружными жителями. Чем больше путники приближались к замку, тем больше крутилось этого оборванного, плохо одетого солдатства. Одни силой тянули в замок богатых мещан, другие заступали дорогу простонародью, которое шло в замок с жалобой.
Порядка и послушания нигде не было видно, а когда ксендз Павел въезжал в город, его люди должны были держаться кучкой и окружать его, так на них отовсюду начали напирать любопытные слуги и задиры.
Постоянно угрожая, нужно было прокладывать себе дорогу мечами и копьями.
В замке было не больше порядка. Вооружённые группы лежали у подножия при опорожнённых бочках, в больших замковых сенях стража ужасно поясничала, а каморник, который вышел навстречу в рваном, залатанном кафтане, едва держался на ногах.
Люди епископа, которые тоже любили выпить, поглядывая на это, усмехались, не очень гневались, что сюда попали, хоть на них искоса и сурово глядели. Князь Рогатка навстречу не выходил, хотя духовному лицу следовало бы уделить некоторые знаки внимания, только пьяный слуга предложил отвести епископа из сеней внутрь.
Комнат в замке было достаточно, и они были довольно просторные. Нижние, сводчатые, из камня, низкие, если бы их украшали, как следует, могли бы показаться княжескими.
Сейчас они напоминали заезжий двор.
В первых комнатах, как на дворе, было полно шума, двора, челяди, оборванных слуг, полубосых, грязных, как тот, что провожал епископа. Одни лежали на полу, другие на лавках, были и такие, что, повлезав на столы, удобно на них вытянулись, задрав кверху ноги. В комнатах чувствовался запах дыма, пива и плохой кислой еды, аромат которой остался в воздухе.
Этот пьяный двор мало уступал дорогу епископу.
В другой комнате было уже чуть более презентабельно, солдаты бросали кости, яростно споря о них, вытягивая друг к другу кулаки, точно хотели схватить за волосы.
Епископ оглядывался, скоро ли попадёт к князю, но его проводник всё ещё указывал вперёд. Прошли снова холодную и пустую комнату, маленькую лестницу, ведущую на верх, каморник постучал в дверь и сам, уступив дорогу, впустил епископа. Каморка была немаленькая, освещённая огнём, горящем в камине.
Прежде чем ему отворили дверь, Павел уже услышал за ней какие-то гусли и пение, прерываемое грубым, громким, взрывным смехом.
В глубине комнаты на кровати лежало что-то огромное.
