Бесформенная масса, над которой торчала большая лысая голова, в эти минуты с любопытством поднятая, с открытым ртом, с большими глазами навыкат. Шея открытая, толстая, руки огромные, точно опухшие, одежда незастёгнута, какая-то рваная шкура на ногах, всё вместе представляло словно одну гору на кровати.
Тут же на лавке с подлокотником сидела, облокотившись, положив ногу на ногу, женщина средних лет, белая, румяная, до избытка уже круглая, с наглым и бестыжим взором. Её голова была почти лысой, а когда входил епископ, она смеялась, широко раскрыв рот.
На ней было дорогое шёлковое платье и достаточно разных драгоценностей, которые в то время принадлежали к наряду женщины, но всё на ней сидело и висело, как набросанное без всякого смысла и заботы. Не заботилась о том, что было на ней. Волосы на голове были распущены и кое-как скручены, пренебрежительно связаны. Слишком румяные щёки и горящие глаза велели догадыватся, что, должно быть, заглядывала в жбан, который стоял с кубками на лавочке, между ней и князем.
У князя Рогатки было удивлённое лицо, но с него ещё не стёрлась недавно на нём гостящая весёлость. Гость, кто бы он ни был, в такой добрый вечерний час был ему неприятен.
У горящего камина, на низком стульчике сидел человечек с гуслями в руках, довольно прилично одетый, с круглым лицом и почти квадратным, выпуклым, низким лбом, широким ртом, носом маленьким и задранным, смелого облика, какой подобает любимцу, который знает, что без него пан обойтись не может.
Он бренчал на гуслях и вполголоса пел, иногда голос становился сильнее и с преувеличенным выражением большого чувства:
Заметив входящего епископа, музыкант повернулся к князю, поглядел, немного прервался. Лежащий на ложе мужчина, бормоча, быстро, невыразительно, гневно выкрикнул:
– Дальше, бесов сын! Дальше!
Музыкант уже только по струнам побренькивал, но голоса ему или песенки как-то не хватило. Женщина, сидевшая у ложа, также немного зарумянилась и смешалась, но гордо подняла голову, поглядела на своего господина и, поздоровавшись с епископом, который медленно шёл к кровати, неподвижно осталась на своём месте.
Рогатка всматривался в ксендза Павла, который необычным видом такого князя, казалось, не был ни удивлён, ни огорчён. Музыканта он словно не слышал, женщины будто не видел.
Для приближающегося гостя князь немного задвигался на ложе. Его было некуда посадить.
Князь ударил в широкие ладони, двое босых слуг вбежало в полукожухах. Рогатка им гневно, быстро что-то приказал, но плевал так, говоря, брызгал, шипел, лопотал, что, пожалуй, только собственные слуги могли его понять. Слуги поставили лавку против кровати, набросали на неё что-то, похожее на рваную подушку, и епископ, вызванный движением руки, сел, не глядя на женщину, с любопытством измеряющей его глазами.
С некоторого времени он начал их всех ненавидеть, потому что каждая напоминала ему несчастную Бету. Он чувствовал к ним отвращение и страх.
Князь, который обязательно хотел обратить внимание прибывшего на свою румяную приятельницу, указал на неё рукой.
– Милая моя! Сонька! Сонька! Милая! Смотрите! Ну что? Гм?
Епископ поглядел, Сонька рассмеялась, Рогатка обрадовался…
– А ты, трутень, играй! – крикнул он сидящему у камина. – Твоя пёсья обязанность, день и ночь… Мы поговорим, играй…
Музыкант, которого звали Жабкой, сразу начал потихоньку побренькивать, стараясь показать свой большой опыт. Сонька вполголоса ему вторила, вовсе не думая о епископе.
– А вы тут… тут… тут… какого чёрта делаете? – зашепелявил Рогатка.
– По дороге, хотел вашей милости поклониться, – ответил Павел.
– Моя бедная милость, – засмеялся, быстро бормоча, Рогатка, – ни черта не стоит. Гривен в казне нет, мои бочки эта чернь высушила, хлеб беру в долг, мясо мясники дают смердящее. Всё утешение… вот… вот…
Он указал на Соньку, которая кичилась и смеялась.
– И вот этот непутёвый Жаба!
Рукой он указал на музыканта.
– Пой, скот этакий!
Музыкант сильней ударил по струнам.
– Спой эту… о малине, девушке. Епископ её, пожалуй, не услышит от тебя, а хорошая…
Он начал смеяться.
– Э! – прибавил он. – Ты епископ, а тоже баб любишь.
Кто бы с ними не кокетничал, когда такие, как моя милая.
Смотри, эта ведьма могла бы меня и в ад завести, если бы хотела.
Ведьма показала белые зубы и победно подняла голову вверх.
– А у… у вас что? – зашепелявил Рогатка. – Тебя Болько снова в темницу упакует, или нет! Хе! Хе! Ты крепкий человек! Епископ не епископ! Ты мне нравишься!
Затем он запустил глаз на дно жбана – он был пуст. Он испуганно свистнул, скрутив уста в трубку. Вбежали слуги.
Рогатка со злостью ударил жбаном по полу.
– Мёда, а то поубиваю! Вина! Вина! Кубков! Хей, серебряный для епископа!
Сонька дала какой-то знак.
