Сотрапезников было достаточно, но, поглядев на них, хозяин не много мог от них ожидать, были смелыми для миски, скорые для разговора, они выглядели не особенно рыцарски.
Разговор сразу начался о том молодом медведе, которого охотники взяли живьём, и после полудня хотели его затравливать псами, за огорождениями. Эту забаву Павел очень любил, если не было охоты.
День делался жарким. Ехать из дома в лес никому не хотелось, ждали дня.
Епископ, в соответствии с привычками, поев и выпив, садился дремать какое-то время, иногда ложился на минуту.
Только он сомкнул глаза и собирался к этому послеобеденному отдыху, а толпа расходилась, ища тени и холода, челядь же подбирала остатки за господами, когда сразу затряслась, загрохотала громко земля.
Ксендз Павел сразу вскочил на ноги и выглянул.
Дом окружали вооружённые люди, а в сенях Качор, крича, уже с кем-то сражался.
Епископ как можно живее бросился к задней двери, видя, что на него действительно напали, как ему с утра предсказывал слуга, но, отворив её и устремляясь вперёд, он попал в руки людей, которые стояли, поджидая его. Хотя он отчаянно оборонялся, они превосходили его числом, быстро схватили и повели с собой.
Ему даже было нечем накрыть голову, на нём была лёгкая накидка из-за жары, а на ногах мягкие скоржени, в которых он ходил по дому.
Громким голосом он звал Качора и своих, но того первые входящие уже скрутили в сенях, а все люди епископа разбежались.
Безоружные рыцари, потому что оружия под рукой не было, понеслись в лес, двор спрятался в башнях и сараях, челядь легла за заборы и в ограды.
О защите и думать не могли, и было некому.
Отряд, высланный на захват епископа, насчитывал более полтораста человек, отлично вооружённых и так обученных Лешеком, что вдовойне более сильный отряд не был бы для них страшен.
Неподалёку стояла приготовленная карета, потому что на коне, хотя ксендз Павел ещё выезжал на охоту, уже в более дальнюю дорогу взять его было нельзя. Возраст и тучность не позволяли. Вооружённые люди подняли его на руках, бросили в карету, с обеих сторон сели для охраны трое молодчиков.
Карета живо покатилась, окружённая вокруг частью отряда, когда тем временем остальная его часть, согласно обычаю, грабила дом и забирала из него самое лучшее.
Связанный Качор вымолил, чтобы его для служения епископу взяли с собой; ему дали коня, которого окружили два человека, а руки его связали.
– Поставил на своём, – подумал Качор, который никогда не давал пасть себе духом. – Епископа не казнят, но отсидит хороший пост и похудеет немного.
Те, что их сопровождали, не скрывали, что имели приказ снова везти ксендза Павла в Серадзь, где замок был сильный, сбежать из него было трудно, а достойному узнику могло быть достаточно удобно. Замок ныне был заброшен.
В первые минуты епископ вырывался, проклинал, ругался, угрожал, но после этой вспышки взял себя в руки, успокоился, молчал. Те, что его везли, сколько бы раз не глядели ему в глаза, предпочли бы ругань, чем взгляд. Молча отворачивались от него.
Волк, когда его поймают в яме, страшней не смотрит.
Качор, восстановив хорошее настроение, на полдороге уже смешил своих стражей, которые ему за это ослабили верёвки.
В Серадзе уже всё было приготовлено для приёма епископа. Увеличили гарнизон пустынного теперь замка, а старшим над ним был назначен любимец Чёрного, Желислав Каниова, больше привыкший держать солдат в поле, чем стеречь пленника и замок.
Введённый в то же самое помещение, которое когда-то занимал, сломленный поспешной дорогой епископ бросился на твёрдую лавку и долго оставался в каком-то оцепенении.
– Меня всегда побеждают, всегда побеждают! – повторял он в духе.
Эта мысль доводила его до отчаяния, кипела в голове, раздирала грудь. Столько сил, потраченных впустую, столько хитрости, разума, времени, денег, напрасных, пустых жертв! Он имел дело с более слабым, чем он, неприятелем, а справиться с ним не мог! Значит, в чём покоилась тайна победы?
Он не хотел допустить, чтобы она лежала в справедливости дела, он верил только в силу.
Среди этих горьких раздумий Качор, который выпросился служить ему, вошёл с людьми, несущими необходимые вещи, постель и что должно было служить для удобства. Епископ, к которому ему в дороге приблизиться не позволили, не знал о нём и удивился, заметив рядом с собой одного оставшегося, верного слугу.
Он занимался той постелью, даже не разговаривая при чужих – исполнял свою обязанность молча. Ксендза Павла немного утешило то, что он был с ним, потому что хитрый человек мог быть ему полезен. Качор был столь благоразумен, что не напоминал ему, что с утра в день заключения говорил о своих снах и предчувствиях.
Только когда чужая челядь разошлась, он сказал:
– Отдохните тут, ваша милость, а надежда на Бога, долго это не продлится.
– И мне они дорого за это заплатят! – прибавил ксендз Павел. – Если только жив буду! Клянусь ранами Господа, так это им не пройдёт! Нет! Второй раз Лешек меня сажает в тюрьму! На его шею я возлагаю обиду свою и костёла.
Замолчал.
