Судья объявил, что полгода, проведенные мной в тюрьме, засчитываются в общий срок, и меня отправили обратно в «Мегиддо», досиживать оставшееся.
— Ну ладно, — сказал я Аллаху, — я отсижу еще десять месяцев, но, пожалуйста, не здесь! Только не в этом аду!
Однако жаловаться было некому — не обращаться же к этим бравым ребятам из Шин Бет, которые сначала завербовали, а потом бросили меня.
По крайней мере, у меня была возможность раз в месяц видеться с семьей. Мама совершала изматывающее путешествие в «Мегиддо» каждые четыре недели. Ей разрешали приводить с собой только троих братьев и сестер, так что они соблюдали очередность. И каждый раз она приносила мне домашние котлеты из шпината и пахлаву. Мои родные не пропустили ни одного свидания.
Видеть их было огромной радостью для меня, даже несмотря на то, что я не мог поделиться с ними всем происходящим за забором и внутри палаток. А для них наши встречи были хоть и небольшим, но все же облегчением страданий. Ведь младшим братьям и сестрам я практически заменил отца — я готовил, убирал, купал и одевал их, отводил в школу и забирал из нее, а попав в тюрьму, я стал героем сопротивления. Они очень гордились мной.
На одном из свиданий мама рассказала мне, что Палестинская автономия освободила отца. Я знал, что он всегда хотел совершить хадж — паломничество в Мекку, и, по словам мамы, вскоре после возвращения домой он отправился в Саудовскую Аравию. Хадж — это пятый столп ислама, и каждый мусульманин, имеющий физическую и финансовую возможность, хотя бы раз в жизни должен осуществить это путешествие. Ежегодно в Мекку отправляются более двух миллионов мусульман.
Однако планам отца не суждено было сбыться. При пересечении моста короля Хусейна, соединяющего Израиль и Иорданию, он был снова арестован, на этот раз израильтянами.
Однажды группировка ХАМАС в «Мегиддо» представила администрации тюрьмы список незначительных требований и дала ей двадцать четыре часа на их выполнение, в противном случае хамасовцы угрожали устроить бунт.
Понятно, что администрация не хотела восстания. Бунт мог закончиться расстрелом заключенных, а чиновников правительства в Иерусалиме не радовала перспектива большой шумихи, которую поднял бы «Красный Крест» и правозащитные организации, если бы такое произошло. Бунт был самым нежелательным развитием событий для всех участников. Поэтому израильтяне встретились с лидером ХАМАС, жившим в нашей секции.
— Мы не можем сделать то, что вы просите, — сказал ему представитель администрации. — Дайте нам больше времени, и мы подумаем, что можно сделать.
— Нет, — настаивал тот. — У вас есть двадцать четыре часа.
Конечно, израильтяне не могли проявить слабость и уступить. Откровенно говоря, я вообще не понимал, к чему вся эта суета. Хотя я и чувствовал себя здесь глубоко несчастным, но, по сравнению с другими учреждениями, о которых мне приходилось слышать, «Мегиддо» была «пятизвездочной» тюрьмой. Требования казались мне глупыми и бессмысленными: больше времени на телефонные разговоры, увеличение продолжительности свиданий — все в таком духе.
Весь день мы ждали, пока солнце пересечет небо. И когда установленное время прошло, ХАМАС приказал нам готовиться к бунту. «Что нужно делать?» — спрашивали мы. «Просто крушите все вокруг, как можно жестче! Отламывайте куски бетона и бросайте в солдат. Швыряйте в них мыло. Обливайте их горячей водой. Бросайте все, что под руку попадется!»
Несколько заключенных наполнили контейнеры водой на случай, если солдаты будут бросать газовые баллончики: тогда мы схватим их и сунем в воду. Потом мы стали крушить спортивный уголок. Вдруг одновременно завыли все сирены, и положение стало по-настоящему опасным. Внезапно появились сотни солдат из подразделения по борьбе с массовыми беспорядками, они выстроились по периметру внешнего забора и нацелили на нас свои автоматы.
В моей голове блуждала единственная мысль о безрассудности происходящего.
ХАМАС дал сигнал, и заключенные во всех секциях стали кидать деревяшки, куски бетона и мыло. Несколько секунд — и едва ли не сотня черных газовых баллончиков перелетела на нашу сторону, они взорвались, наполнив лагерь плотной белой завесой. Я ничего не видел. Вонь стояла неописуемая. Заключенные вокруг меня попадали на землю, пытаясь поймать ртом хоть глоток свежего воздуха.
Все произошло за три минуты. И это было только начало.
Солдаты направили в нашу сторону большие трубы, из которых валил желтый газ. Будучи тяжелее воздуха, он не рассеивался, как слезоточивый газ, а стелился по земле, вытесняя весь кислород. Заключенные начали терять сознание.
Я пытался вздохнуть, когда увидел огонь.
