Великий хитрец и дипломат, Гермоген прекрасно понимал Шуйского с его лживостью, двоедушием, жестокостью. Но знал, что если царь с боярами будут разбиты, то и ему, патриарху, не поздоровится: сместит его Болотников. Вот почему он так проникновенно служил, так горячо держал речь против Болотникова и приверженцев его.
Народ расходился от всенощной под торжественный звон колоколов. Велись разговоры… Идут два дворянина.
— Иван Иваныч! Как Болотникова-то кляли, какую анафему-то ему возглашали! Мурашки по коже бегали, когда дьякона гремели своими голосищами.
Другой боязливо оглянулся во все стороны.
— Видно, и впрямь Болотников силен, ежели столь умопомрачительно клянут его патриарх и духовенство, коль сам царь с войском на него идет.
— Ухо востро надо держать. Как бы не просчитаться: неведомо, кто верх возьмет.
— Да, Иваныч, времена ныне страшные! Сегодня ты царь, а завтра без главы! Глядь, Болотников и взлетит орлом, тогда и ему возгласят многая лета.
— Ох, велико искушение! Помнишь, как он военачальникам наподдавал: князьям Трубецкому, Шуйскому Ивану, Мстиславскому? У них искры из глаз сыпались! Да, сила!
Много было таких разговоров втихомолку.
Из сада доносилось пение птиц. В раскрытые окна ярко светило солнце, и горница, в которой сидели Иван Исаевич и Олешка, имела радостный вид. Оба они нашли время для отдыха.
Болотников заговорил на свою излюбленную тему — о русских богатырях, об их несокрушимой силе, справедливости, мудрости. Стал рассказывать о замечательных русских древних сказаниях. Про «Слово о полку Игореве» упомянул. Олешка уже не раз слышал от Болотникова о «Слове». Он неотрывно, сосредоточенно глядел на Ивана Исаевича. Очень был заинтересован рассказами; воскликнул:
— Я так, дядя Иван, скажу: богатыри древние да Игорь-князь крепко за Русь стояли, обороняли ее от недругов. Вот она и держалася. А ныне шатается.
Иван Исаевич ласково улыбнулся, погладил Олешку своей большой рукой по русой голове.
— Верно, обороняли они. Да и мы Русь, коя шатается, обороняем, токмо Русь крестьянскую да холопскую от князей, бояр, дворян — недругов…
Он хотел что-то еще добавить.
Но радость солнечного дня сразу померкла, беседа оборвалась, отдых не удался… В дверь постучали. Вошел сотник.
— Воевода! Лазутчик прибыл, сказывает, сам царь Шуйский к нам с войском близится.
Болотников поднялся, на лице его была досада.
— Приду немешкотно! Эх, Олешка! Добру беседу не дали кончить… Ну теперь бои начнутся!
В начале июня царь, оставаясь сам пока в Москве, двинул великое по тем временам войско — тысяч сто. Болотников думал идти на Серпухов, но, узнав, что там скопляются большие царские силы, пошел вместе с Телятевским и Горой в обход к Кашире. «Разобью и снова пойду к Москве» — таков был его план.
Навстречу ему из Каширы вышла рать под началом князей Андрея Голицына и Бориса Лыкова.
Сияло радостное летнее утро… На опушке леса, словно переговариваясь, шумели березы… Болотников, на коне, озабоченный, стремительный, оглядел с пригорка свое войско. Он почувствовал единое стремление воинов — бить недругов и закричал:
— Слушай речь мою, люди ратные! Мы сюда пришли, чтоб разбить свору вражью. Вперед! Я вас выпустил, стаю соколов, клюйте войско царское!
Начался бой у реки Восмы.
Яростно напали повстанцы на врагов. Те подались, стали отступать. Отряд казаков перешел Восму, забрался в буерак и оттуда обстрелял рязанскую царскую дружину. Тогда князь Лыков во главе рязанцев обошел буерак. Царская дружина, оставив казаков в тылу, вступила в главный бой.
Гора помчался с сынками своими, запорожцами, украинцами, и начал крушить царских воинов. Мелькала его шапка с ярко-красным шлыком, блистала острая сабля, ржал его ногайский жеребец. Много недругов зарубил он. Рука немела. Чем больше бил, тем яростнее становился, а за ним и хлопцы его не жалели своих сил. Могучим ударом сверху, наискось от левого плеча, Гора почти совсем разрубил вражью голову, крикнул ликующе:
— Так тоби, бисова твоя маты! — и вдруг упал с коня.
Пуля пробила ему голову. Казаки, увидев смерть батьки, в ярости секли и секли вражье племя!
Тут же общую команду над донцами и запорожцами принял атаман Юрий Беззубцев. Обычно веселое лицо его стало на этот раз неузнаваемо: бледно-серое, тоскливое, и на нем резко выделялись черные волосы и длинные усы.
— Потеряли Гору, потеряли Хведора, — бормотал он, летел на коне впереди своих без шапки, с ужасающей силой разил саблей встречных врагов то правой, то левой рукой.
О смерти верного друга узнал в бою Болотников. Страшная тоска охватила его и великая ярость.
— Вперед, други! Глуши за Гору!
И повстанцы исступленно разили врага.