— А куда же дитяти еще податься-то? Боле некуда! — доверчиво прошамкала бабка и, зевая, крестя рот, поудобнее улеглась на своем ложе на печи.
Давно кочеты пропели полночь.
Утром нашли Остолопова мертвым в сенях его дома, с размозженным черепом. Из княжеской конюшни пропал лучший жеребец — аргамак.
В Сосновку Иван Болотников не приходил и в дом родительский более не возвращался.
Началась погоня, но его не нашли. Да и без охоты искали. Прислал князь другого управителя. Тот хоть и жал, но помягче.
И вскоре все, что было, быльем поросло. Бабка Евфросинья умерла. И только отец и мать думали-гадали: «Где ты? Жив ли?» Тяжко было им со своим горем-гореваньем. И слезы лились из очей осиротелых стариков. О эти слезы! Сколько их было веками на святой Руси?!
Дикое Поле… Громадные необжитые пространства, какие в те стародавние времена были на юге Руси. Леса и степи, место постоянных кровавых столкновений между московитами, татарами, казаками, поляками…
У последних южных рубежей государства Московского, при впадении реки Оскол в Северный Донец, стоит новая сильная крепость — называется Царев-Борисов. Она построена совсем недавно — при Борисе Годунове. От Курска сюда по мерилам необозримой Руси, что называется, рукой подать: прямиком, через древний город Белгород, верст двести.
За крепостью уже идет Дикое Поле, тянутся безбрежные степи и лесостепь. Они уходят на юг. К северу лесостепь постепенно переходит в дремучие леса.
Зорко охраняются здесь рубежи. Повсюду с них не сводят глаз государевы дозоры.
…Летнее солнечное утро. Далеко за крепостью медленно движется конный сторожевой отряд. Всадники в шлемах, с копьями, самопалами. Едут гусем, без шуму. То и дело озираются вокруг, подносят руку к глазам козырьком, напряженно всматриваются в зеленую даль.
Только дозор проехал, как из рощи, спускавшейся по косогору, выехал на опушку еще один всадник. Он тоже озирается вокруг, тоже всматривается в даль. Мелькнула какая-то тень. В самом деле или почудилось… Он круто, рывком поворачивает коня и снова исчезает за деревьями рощи. Но более нигде нет ни мелькающей тени, ни резкого звука. Раздается лишь легкий вздох ветерка, поглаживающего высокую степную траву.
Снова на опушке рощи появляется тот же схоронившийся всадник. Теперь он выезжает на степную тропу. Выезжает шагом, тревожно озираясь. Он зорко вглядывается в примятую траву, опускает поводья, задумывается, что-то соображает, прикидывает и подается с конем в сторону. Далее он пробирается по густой, нетронутой траве, обочиной тропы, не теряя ее из виду. Ноги коня утопают по брюхо в зеленой волне, но всадник до колен открыт со всех сторон и четко вырисовывается в золотистом сиянии дня, на ярко-синем фоне неба.
Всадник молод, ему лет двадцать; в плечах косая сажень. Он на сером, в яблоках, добром жеребце. На всаднике мисюрка с бармицей[4], за поясом — топор и пистоль, за спиной — самопал, в руке — нагайка. К седлу привязан туго набитый мешок.
Это Иван Болотников, голова непоклонная.
— Ночью, ночью надо было пробираться, — шепчет в раздумье Иван. — Днем бы отсыпаться в траве или где в роще…
«Да как проберешься ночью-то, — соображает он. — Зверья полно… Татары да ногаи по ночам рыскают. На полоняников охотятся. Хуже зверя. Нет, лучше днем пробираться. Дозорные стрельцы, чай, тоже люди крещены… Сами боярских батогов небось изведали. Наших беглецов, бывает, не трогают. Их забота боле всего от татарина дороги стеречь».
— Эх, была не была! Двум смертям не бывать! — воскликнул громко Болотников, огрел коня нагайкой и рысью помчался по степи.
В ту темную недавнюю ночь, порешив Остолопа, Иван забрал у него, что надо было для пути. Путь предстоял дальний, неведомый — на вольный Дон, к казакам.
Иван немало наслушался о жизни на низовье Дона — вдали от бояр и приказов. Голытьба деревенская от непосильного труда и закрепощения, городская — от податей, голода, притеснений, сотни и тысячи трудовых людей от смертного бою, кабалы то по одному, то скопом, с болью в сердце, со слезами горючими, бросали насиженные пепелища и бежали в заволжские леса, на Урал, на Дон.
Спасались наиболее смелые, отчаяниые люди. Знали, что чаще всего придется действовать саблей да самопалом.
Вот и Иван подался, хоронясь от людей, на вольный Дон.
Лето стояло дождливое. Травы в степи поднялись высокие, густые. Скрываться в них можно было, как в лесу. Кое-где залегли балки, поросшие кустарником. Попадались курганы древних времен. На иных стояли каменные идолы. Забраться на такой курган, оглядеться кругом — и зеленая степь кажется еще шире, беспредельней. А ветер подует — волны пойдут гулять по раздолью, море да только!
Над степью орлы кружат — высматривают зорким оком добычу, чтобы камнем ринуться на нее. Речки попадаются, в Дон тянут. Озера… В них уйма рыбы. А птиц сколько: гуси, утки, лебеди, аисты, цапли, дрохвы… Каких только нет! Много зверья: волки, лисицы, зайцы, косули. Водились тарпаны[5], серны.
Тиха степь, но в той тишине — ликующая жизнь.
