Болотников, выбранный за смелость и смекалку сотником, и его казаки уже получили хлеб по записи. К нему подошел посыльный.
— Скорей, сотник! Атаман кличет.
Передав свой мешок с мукой на сохранение одному побратиму, Болотников поскакал до атамана.
Атаман нетерпеливо расхаживал по куреню, заложив руки за широкую спину. От тяжелых шагов скрипели половицы, в шкафу дрожали серебряные и золотые ендовы, корчаги, чашки, ковши. Вошел Иван.
— Что мешкаешь, заждался тебя.
Атаман вздернул голову, как боевой конь, так что чуб закачался, и уставился в пришедшего серыми ястребиными глазами. Болотников, со своей стороны, тоже в упор глядел на него. Не опуская глаза, отчеканил:
— От посланца услыхал, немешкотно прискакал. Что надо, атаман?
Тот показал рукой в угол, где на широкой лавке кто-то неподвижно лежал в рваном бешмете, в стоптанных чувяках, на голове — тряпка с запекшейся кровью.
— Вот зри! Из Белой Криницы — знаешь, у рубежа хутор, — оттоль, вырвался от татар и прискакал. Конь еле дотянул, свалился; он сказал что треба, умер. А там пожжено, убито, угнано. Бери три сотни, гони наметом, побей татаровье. Не серчай!
— Слушаю, не серчаю, исполню!
Он исчез, атаман продолжал безмолвно ходить, временами взглядывая на мертвого. За оконницей шумели от ветра листья клена, жалобно ворковала горлинка.
Болотников вышел от атамана возбужденный, раскрасневшийся. «Татаровью не поздоровится! А пока… пока не стану чинить утеснения нраву моему. Разгуляться треба! Веселись, душа! Пей! Бей ворогов до скончания, а смерть придет, помирать будем! Нынче сердце разгула просит». Он скорыми шагами вышел за город, к берегу Дона. Там стоял шинок, злачное место для всех гуляк. Болотников хотя и бывал здесь, но в исключительных случаях.
Оттуда доносились гул голосов, крики, пение, звуки домры. Вошел в большую толпу, бурлящую у входа. Прошел в шинок. Радостные крики:
— А, сотник, здорово! Болотников, пидь до мэнэ!
— Садись, друже!
Сел к столу в темноватой горнице. Разносился запах жаренной с луком рыбы. Жарко… У столов калякали и трезвые и уже выпившие. Здоровенный черный казачина подошел к нему, хлопнул по спине пятерней, сказал сиплым басом, подмигивая левым глазом:
— Вот и добре, Иван! Хлеба получили, сыты ныне! И выпить не грех!
Выпили горилки. У Ивана закружилось в голове, завертелось перед глазами. Вышел быстро из шинка к пляшущим гопака под звуки домры. Домрачей был старик. Иван заметил его насупленное, мрачное, безглазое лицо — яркий контраст с веселой плясовой.
«Дает радость, а на душе, знать, горе…» — мелькнула мысль. Кругом в такт хлопали и подпевали:
— Эй, гоп, гопака, черный вечер казака! Бейте, девки, гопака, не жалейте пятки.
Иван не стерпел, расстегнул свой синий чекмень, еще больше сдвинул на затылок смушковую серую шапку, свистнул, гикнул и пустился вприсядку, впереверт, боком… Неутомимо выделывал коленца, все более входя в раж. Пот катился градом. Окружающие загляделись на него:
— Эх, Иван! Ну же, Иван!
— Добре, дорогуша!
Всех он переплясал, под конец ударил шапкой о землю, опять свистнул, крикнул:
— Знай наших, калуцких!
И опять бескрайняя степь… Кое-где курганы… Травы высокие, густые, сочные. Яркие полевые цветы — красные, синие, желтые, белые… Теплый ветерок колышет травье, несет бодрящие запахи. Взлетает к яркому, безоблачному небу, трепещет на месте крылышками жаворонок и звенит, самозабвенно изливается, а в высоте кружит орел, выглядывая добычу. Стремглав бросился вниз. Жалобный, словно младенческий, крик — и орел взмыл, держа в когтях зайчишку. Кругом опять спокойствие и тишина… Среди этой величавой красоты появляется печальное шествие: татары целиной гонят ясырь из Белой Криницы. Истомленные, избитые, в изорванной одежде, бредут казаки, казачки, которым на долю пало не быть убитыми среди пожарища в хуторе. Кругом ясыря верхоконные сейманы — стража. Один пленник свалился. Татарин ожесточенно сечет его плетью. А у того нет сил подняться, лежит на траве, стонет… сел, глаз его выбит татарской плеткой.
У, шайтан! — взвизгнул сейман и кривой саблей снес пленнику голову; вскочил на коня и помчался догонять своих.
За ясырем едут телеги с награбленным добром и привязанными к ним лошадьми. Впереди ясыря не спеша движется татарский загон во главе с мурзой Назар-беем.
Кожаная куртка его покрыта серебряными пластинками. Серебряные поручни и наколенники, стальной шлем. Дамасская сабля. Рукоятка ее и ножны сверкают драгоценными камнями. Самопал за спиной. Доспехи мурзы блестят на солнце. Конь его накрыт кожаной попоной со стальными чешуйками. Такой же налобник. У седла две кобуры с пистолями.
Татары вооружены луками; в колчанах — стрелы. У иных — самопалы. Кинжалы, сабли; к седлам привязаны арканы.
Желтое лицо Назар-бея, вроде луны, обрамленное реденькими усами и бородкой, выражает полнейшее удовольствие. И думает он:
«Велик аллах и Магомет — пророк его! Сегодня сделали мы хорошее дело, угодное аллаху — пожгли селение гяуров, неверных псов, и многих перебили. Ясырь ведем богатый. Великий хан доволен будет, приблизить может верного слугу, батыра Назар-бея, к себе».
