Адвокаты подъехали где-то примерно через полчаса. Около дома Паутова к этому моменту царило уже просто-таки столпотворение вавилонское! Теле— и фотокамеры, корреспонденты, сотни, если не тысячи взбудораженных вкладчиков!.. В общем, Содом и Гоморра.
Паутов имел удовольствие наблюдать всё это не только непосредственно из своего окна, но и на телеэкране, в прямом эфире. Причем чуть ли не по всем каналам.
Подождав еще часик, пока напряжение не достигло максимума, апогея, Паутов открыл наконец дверь и впустил своих непрошеных гостей.
Все три часа, пока шел обыск, Паутов провалялся на кровати. Он полулежал на спине, прислонившись к спинке кровати и закинув руки за голову, не разговаривал ни с кем и смотрел телевизор. На вопросы он не отвечал и вообще не произнес ни слова.
Лишь один только раз, когда следователь открыл шкаф и при виде одиноко висевшего там старого спортивного костюма поражённо спросил у стоящих рядом оперативников: «А где всё?»; Паутов, иронически покосившись на него, негромко пробормотал:
— «Vinitas vanitatum et omnia vanitas» («Суета сует и всяческая суета» — лат.)
— Что? — с недоумением обернулся к нему следователь.
— «Omnia mea mecum porto» («Всё свое ношу с собой» — лат.), — так же непонятно продолжил Паутов.
— Простите, что Вы говорите? — ещё большим удивлением посмотрел на него следователь.
— Это не я, это Биант, — краешком губ усмехнулся Паутов и снова уткнулся в телевизор.
О происходящем сейчас на квартире у Паутова обыске трубили по всем каналам. Обыск между тем подходил к концу.
— Собирайтесь, Сергей Кондратьевич, — вежливо обратился к Паутову следователь.
Паутов молча выключил телевизор, встал и пошел к выходу. Заблаговременно приготовленный им пакет с необходимыми вещами (зубная щетка, паста, мыло и пр.) всё так же сиротливо стоял в прихожей. Именно там, где Паутов его и оставил. Такое впечатление, что его так никто и не трогал. Паутов на ходу небрежно подхватил его с пола, подошел к двери и, не говоря ни слова, вопросительно посмотрел на следователя.
— Вы что, так в тапочках и пойдете? — в свою очередь изумленно уставился на Паутова тот.
— Да, — коротко обронил в ответ Паутов.
Следователь помялся немного в нерешительности, потом чуть пожал плечом и открыл дверь. Вся площадка на этаже была забита спецназовцами в масках. В лифт набилось человек пять. Сам Паутов, следователь, еще кто-то в штатском и два огромных спецназовца с автоматами. Паутов поморщился. Всё это начинало его раздражать.
Террориста поймали!.. — выругался про себя он. — С автоматами!..
Он чувствовал в душе какое-то растущее ожесточение.
— В коридор! — негромко скомандовал штатский при выходе из лифта, и находившиеся внизу, в вестибюле спецназовцы мгновенно выстроили живой коридор от лифта до двери.
Сколько их здесь? — с удивлением подумал Паутов. — Рота?.. Целый полк?.. Может, на улице еще танки стоят? С бронетранспортерами.
Танков на улице не было. Зато была огромная, многотысячная, волнующаяся толпа.
При виде Паутова люди разразились приветственными криками.
— Держитесь, Сергей Кондратьевич!.. Мы с Вами!..
Паутов скупо улыбнулся и, садясь в машину, слегка помахал рукой. Роль любимца публики его, сказать по правде, вовсе не прельщала. Сам он предпочел бы, чтобы никого, кроме корреспондентов, здесь вообще не было. Однако приходилось мириться с неизбежным, считаться с реалиями и законами жанра.
— Подвиньтесь, пожалуйста, — следователь сел рядом, и машина резко рванула с места. Сидевший на переднем сиденье рядом с водителем спецназовец настороженно озирался по сторонам, держа руки на автомате.
Господи-боже! — удивление Паутова всё росло. — Они что, нападения опасаются, что ли? Что это вообще за цирк!?
— Зачем Вам всё это надо, Сергей Кондратьевич? — вдруг совершенно неожиданно обратился к нему сидевший справа человек в штатском, которого Паутов поначалу принял за оперативника. — Почему Вы так упорно отказываетесь с нами сотрудничать? И Вы, и мы — все мы делаем одно общее дело, работаем на благо страны! Почему бы нам не соединить свои усилия!?
— «Viribus unitibus res parvae crescunt» («От соединения усилий малые дела вырастают» — лат.), — автоматически вырвалось у Паутова.
(Блядь, день латыни! — с неудовольствием мысленно покачал головой он. — Чего это со мной? Нервишки шалят?.. Да просто и говорить с этими козлами не хочется, и молчать невозможно! — тут же сообразил он. — Вот и!.. А так, как будто сам с собой разговариваешь. Просто вслух. Раз тебя всё равно никто не понимает. Не так противно.)
— И что это означает? — чуть помолчав, сухо осведомился собеседник.
— Это означает: «Timeo Danaos et dona ferentes» («Боюсь данайцев и дары приносящих» — лат.), — прямо в глаза ему издевательски ухмыльнулся Паутов.
В машине повисла напряженная тишина, не прерываемая больше до самого прибытия на место.
