Но нет, нет! — Афонский вскакивал обычно в такие минуты и начинал судорожно ощупывать себя, окружающие предметы… всё кругом! Подбегал зачем-то к зеркалу, всматривался себе в глаза, высовывал язык. Словом, совершал целую массу глупостей, пока наконец не успокаивался. Вернее, не махал обречённо рукой: "А-а!.. высовывай, не высовывай — всё равно ничего не узнаешь и не разберёшь. Может, блядь, и дурдом. Поживём — увидим!"
Господи! — Афонский лежал и нервно курил сигарету за сигаретой. — Господи!
Он замер на секунду и прислушался. Нира… (Афонский давным-давно уже привык к незначительным фонетическим различиям в именах — обычно в одну-две буквы, не больше — и почти перестал их замечать. Кира… Нира… не всё ли равно!)… Нира возилась на кухне, и что-то тихонько напевала. Голос у неё был необыкновенный. И — красивый! Всё в ней было красивым! Всё! И голос, и… Всё!! "Она прекрасна с головы до ног", — вспомнился вдруг ему какой-то старый, почти забытый стих. Из какого-то старого, почти забытого мира. Его мира. Родного. Его собственного.
Интересно, а здесь ведь тоже наверняка свои Гёте и Шекспиры есть, во всех этих мирах, — мелькнула внезапно шальная мысль. — Надо бы хоть почитать что-нибудь. Интересно же… Что ж это я до сих пор как-то… Не сообразил, — он ткнул в пепельницу не докуренную и до половины сигарету. И тут же машинально почти достал из пачки новую и вновь щёлкнул зажигалкой. — Чёрт! — бормотал он, глубоко затягиваясь. — Чёрт, чёрт! А ведь я, похоже, влюбился. Что же теперь делать-то? А? Что-что-что-что-что-что?! Что!!?? Делать?! Будем?!
Мысль, что через несколько часов — ну, сутки-двое от силы, больше он без сна не выдержит — всё кончится, он уедет дальше, путешествовать по всё новым мирам — теперь ему абсолютно ненужным! — а она останется здесь — и уже никогда!.. — мысль эта была непереносима.
Да не может этого просто быть! — Афонский чуть не застонал от боли. — Я умру тогда.
Будущее представлялось ему теперь каким-то совершенно беспросветным и ужасным, как сама смерть. Да это и была фактически смерть. Переход в другой мир. Не соприкасающийся никак с этим. Разницы-то никакой. Может, смерть это и есть такой же вот точно переход? Почему бы и нет? Впрочем, сейчас Афонскому было не до всех этих философствований. Он мучительно искал выхода и не находил его. Выхода попросту не было. И быть не могло. Смерть!! Какой тут может быть "выход"?
— Ты меня любишь? — Афонский гладил рукой обнажённое тело женщины. Сердце буквально изныло, таяло от нежности, горло сжималось. Хотелось сказать что-то такое!.. такое!.. но слов не было. ТАКИХ слов у него — не было. И потому нежность переполняла, жгла изнутри, как густая, медленно закипающая смола, но огонь то был — сладкий.
Умереть бы сейчас! — в безнадёжной и блаженной одновременно тоске и грусти в который уже раз подумал Афонский, чувствуя, что у него начинает предательски щипать глаза, и ещё мгновенье — и он разрыдается, как мальчишка. — Умереть бы!.. Это, наверное, и есть тот, единственный выход…
Афонский, ещё не веря, с ужасом широко распахнул глаза, приподнялся на мгновенье и тут же обессилено рухнул обратно на подушку. Он был в другом мире!!
Третий уже! — лёжа на спине, на роскошной кровати, Афонский пустыми глазами молча следил за снующей по комнате, весело напевающей что-то незнакомой молодой женщиной, очередной своей "женой". Внутри была выжженная пустыня. — Третий!
Он считал теперь миры, отделяющие его от… от… от НЕЁ! Зачем — он и сам не знал. Чтобы не забыть! Чтобы суметь сказать… объяснить… Богу?.. Дьяволу?.. чего он хочет: перенесите меня назад, за три мира отсюда! Мне — туда! У него было такое ощущение, что он стоит на огромном, бесконечном эскалаторе, и тот уносит, уносит, уносит его… Всё дальше и дальше… дальше и дальше… Ещё немного — и всё затеряется в какой-то туманной дымке. Навсегда! Навек! И тогда уже — не вернуть ничего. И он — всё забудет и собьётся со счёта. "То ли 85, то ли 86…"
Пора спрыгивать! — яростно подумал он и прикрыл глаза, словно от нестерпимой муки. — Немедленно!! Сейчас! Время!
Афонский ясно ощущал в себе угрюмую и холодную решимость. Он решил умереть. Твёрдо решил. И решимость эта не ослабевала в нём, а наоборот, с каждым часом только крепла. С каждым новым миром. Зачем? Да просто потому, что это единственный шанс что-то изменить. Нарушить естественный ход событий. Остановить запущенный кем-то безжалостный механизм. Сломать эскалатор. Подставить ножку судьбе.
