Ну, и славненько! А что они мне сделают-то? − он пошевелился, устраиваясь поудобнее. Матрас всё-таки был действительно тонковат. − Да ни хуя! Что вообще можно сделать человеку, у которого сухая голодовка? Тем более, мне. Бармалею всея Руси. Ни хуя! Так что отсосёте. Со своим специзолятором…
Э-хе-хе!.. − саркастически усмехнулся он через мгновенье и снова пошевелился. Устроиться «удобно» на этой блядской шконке никак не удавалось. Прутья сквозь тощий тюремный матрасик резали спину немилосердно. − «На какие только геройства ни способен русский человек, зная, что ему не грозит за это телесное наказание!» Щедрин ещё писал. Будь я простой смертный, так бы я себя вёл? − он честно подумал и ничего в итоге не решил. − Хрен его знает. Может, и так. А может, и нет. «Восток дело тонкое». Если бы да кабы!.. Что есть, то есть. Будь я простой смертный, я бы сюда вообще никогда не попал! Не сподобился бы. А в обычных тюрьмах, насколько я знаю, шконки убирать не заставляют. Там спят на них в четыре смены. Так что!..
Кормушка с грохотом распахнулась.
− Почему Вы не соблюдаете режим?
Паутов молча покосился на дверь. Действительно, какой-то мелкий начальничек. Как он и предполагал.
− Почему Вы не соблюдаете режим? − повторил свой вопрос вертухай.
− Я отказываюсь соблюдать режим, − после паузы нехотя выдавил из себя Паутов. Молчать, когда человек тебя вежливо спрашивает, было всё же выше его сил. Воспитаньице-с, тудыть его в качель! В генах уже. Даже в такой, не располагающей вроде бы к политесам обстановочке. Во бред-то!
− И что нам делать?
− Делайте, что положено в таких случаях по инструкции, − удивлённо посмотрел на кормушку Паутов. − Сажайте меня в карцер или что там у вас положено?
− Вы что, нас провоцируете?
− Да ничего я не провоцирую!
− Нет, Вы провоцируете!
− В общем, я отказываюсь соблюдать режим. Делайте, что хотите!
Кормушка с лязгом захлопнулась.
Паутов раздражённо заворочался на шконке.
Ну, что за пидорасы! У человека сухая голодовка, сидит он в каком-то, блядь, шкафу без окон, где даже шагу ступить негде, и ему еще и одеялом укрываться запрещают! Вот мелочь, вроде, а на самом деле весьма существенное неудобство. Спать, например, решительно невозможно. Холодно тут, да и вообще… И что же я, скажите на милость, должен целыми днями делать? В потолок плевать? Ворон считать? Тогда хоть окно сделайте! В общем, пошли вы в пизду с вашими режимами! Демоны.
Тоска, дикая, отчаянная, смертная! подкатила вдруг под горло. И так внезапно, что захватила врасплох. Коршуном чёрным вцепилась в сердце. Он обвёл глазами камеру. Металл да бетон. Решётки да глазки. Всё серое, унылое, казённое… Охранники чужие и равнодушные за дверью… Что-то там сейчас дома у него делается? Есть же ведь он ещё, этот дом? Увидит ли он его когда-нибудь? Или это всё уже где-то там, в другой жизни осталось? За горизонтом?.. Улететь бы туда сейчас! Умчаться!.. Хоть бы один ещё только раз его увидеть, дом свой! Один разочек!! Один-единственный!!!
Паутов схватил свой пакет, достал оттуда, торопясь, бумагу и ручку и быстро стал писать.
− Охуеть!.. − пробормотал он, перечитав стихотворение. − В жизни никогда стихов не писал. Даже в юности, когда
Снова какой-то лязг в двери. Кормушка опять распахнулась. Блядь! И чего не отъебутся?! И не лень ведь!.. Неймётся прямо!..
Паутов не спеша перевернул листок, положил его на шконку, встал и подошёл к кормушке. Ну, точно! Ещё один начальник. О-о, подполковник!.. Их тут, по ходу, как собак нерезаных. Тоже, что ль, уговаривать меня пришёл? Под одеялом не лежать?
− Здравствуйте, Сергей Кондратьевич. Я заместитель начальника изолятора по режиму…
(А-а, режимник… − вяло усмехнулся про себя Паутов. − Ясно, почему пришёл. Тебе положено.)
…Так почему Вы режим-то нарушаете?
− Я уже всё объяснил. Я его не нарушаю. Я его вообще отказываюсь соблюдать.
− Но почему?
(Ну, заеба-ал!..)
