Ну а ворона, убитая лишь из-за пересмешника Бадмы, пойдет, конечно же, на навоз. И это не достойное истинного охотника обстоятельство мучило Мергена больше, чем бабушкины побои. В тот вечер он долго не мог уснуть. Все чудилась серая щупленькая ворона. «Может, где-то ее ждут птенцы, – думал Мерген, – видно, прилетела на запах мяса, когда стали снимать шкуры с волка. Хотела урвать кусочек для своих малышей, а я ее бабахнул…»
Убедившись, что так просто не уснешь, Мерген решил прибегнуть к своему верному способу успокоения. Он в темноте протянул руку в сторону постели отца, нашарил висевшее на стене ружье и стал его ощупывать, оглаживать. Потрогал холодный ствол, осторожно прикоснулся к курку, провел всей ладонью по гладко отполированному прикладу. И сразу же забыл все огорчения, словно с другом пошептался. Повернулся на бок и уснул.
Отец разбудил его, когда за окном чуть брезжил рассвет, и послал посмотреть верблюдицу.
Мерген выскочил из кибитки, плеснул на лицо воды, чтобы окончательно проснуться, и, на ходу вытираясь полой отцовской рубашки, направился к соленому озеру.
Темное ночное небо начинало синеть, звезды перестали мерцать и тускнели, как рассыпанные бусинки ртути. Словно на смену звездам, в небо поднялись жаворонки и дрожали там весело поющими точками.
Пробегая мимо колодезного журавля, Мерген вдруг остановился возле убитой вчера вороны. Ворона лежала на спине, окоченевшие ноги ее со скрюченными коготками были подняты вверх, словно в минуту смерти птица хотела еще за что-то уцепиться. Перья на темно-серой грудке чуть пошевеливал ветерок. Возле закрытого глаза темнело пятнышко запекшейся крови. Потупившись, Мерген молча и виновато смотрел на убитую им птицу. И вдруг он заметил муравьев, которые вползали в клюв птицы. А когда увидел, что муравьи уже съели половину вороньего язычка, вздрогнул, словно от озноба, схватил окоченевшую птицу за лапку и вернулся к кибитке. Нашел лопату, вырыл яму за коновязью и закопал свой «грех». Лишь после этого Мерген снова побежал туда, куда послал его отец.
От озера Мерген вернулся с радостной вестью о том, что верблюдица принесла верблюжонка.
– Мордочка у него светлая, а на лбу темная звездочка и губы черные, как у матки! – рассказывал он во весь голос, считая, что все должны проснуться и бежать к новорожденному.
– Скажи главное, – соскочила бабушка с постели, – он сосет матку? Сосет?
– Да как же он будет сосать связанный! – развел руками Мерген.
– Почему связанный? – удивился отец и тоже вскочил.
– Наверное, какой-то добрый человек увидел ночью, что верблюжонок родился, и закутал его потеплее, чтоб не замерз, на утреннем ветерке, закутал и арканчиком обвязал.
– Мама, вы закутали? – недоуменно спросил Хара. – Вы же знаете, что верблюжонку сразу нужно материнское молоко, а не кутанье!
– Бог с тобой, Хара, что ты говоришь! Когда бы я успела? Сама проспала, – отмахнулась бабушка и вдруг настороженно спросила – А во что он закутан?
– В волчью шкуру, – ответил спокойно Мерген. – Ему, наверное, тепло и мягко…
– Ах-ах! Собаки! – заорал хозяин дома и выскочил за дверь. – Так и есть, одной шкуры нету. Убью злодея!
Отец схватил старое одеяло и убежал к верблюдице. За ним поковыляла и бабушка, сквозь слезы твердя, что верблюдица не примет детеныша, раз от него воняет волчьей шкурой.
Лишь после этих слов Мерген понял, что стряслась большая беда, и тоже побежал к верблюдице. Отца он не посмел обгонять, поэтому подошел к новорожденному, когда тот был уже вызволен из вонючей волчьей шкуры. Отец, положив верблюжонка на старое одеяло, вытирал его. Начав от головы, он протер верблюжонка до хвостика. Потом перевернул на другой бок на сухую часть одеяла и проделал то же самое. Мерген начал помогать, не понимая, зачем это делается. Обычно верблюдица облизывает своего новорожденного детеныша и тот поднимается на ноги и начинает сосать.
– Не примет она его, не примет! – сквозь зубы цедил Хара.
– Волком от него прет!
– Ай-яй-яй! – завздыхала подоспйвшая бабушка. – Вражья рука это сотворила! Вражья рука! За грехи ваши, нечистые вероотступники, бог послал худого человека, вот он и придумал… Дострелялись, окаянные! Добахались!
– Да не вопите вы, мама! – цыкнул Хара. – Сами знаете, какие они пугливые, верблюжата.
– Я не буду, я не буду, – виновато забормотала старуха и, вынув из-за пазухи тряпицу, тоже стала вытирать верблюжонка.
Когда и она взялась за это дело, Хара ушел к верблюдице, которая паслась в отдалении и, казалось, совсем забыла о своем детеныше.
А тем временем весь хотон узнал, что у Хары Бурулова что-то случилось с верблюжонком, и люди сбегались со всех концов. Араша и другие друзья Мергена прибыли первыми. И Араша сразу же сказал, что это дело рук Бадмы – вчера он о чем-то уж очень весело сговаривался с дружками.
Друзья Мергена помогли поднять верблюжонка. Тот встал на шаткие узловатые ноги, которые мелко дрожали в коленях, и, вытянув свою длинную шею, с тоской смотрел на мать, которая была далеко и не обращала на него никакого внимания.
