– Ребята, а давайте мы его поднесем к матке, чтоб пососал, – предложил Араша.
– Не трогайте его. Верблюдица сама должна к нему подойти, – остановила их бабушка Мергена. – А сама не придет, Хара приведет ее.
Хара подергивал за веревку, привязанную к деревянному мундштуку, вдетому в ноздри верблюдицы, но та словно не замечала хозяина, пощипывала себе сухую траву и не двигалась с места. Дергать сильней Хара не решался: ей будет больно, а она ведь сейчас мать. Он старался увести ее к верблюжонку ласковыми словами, но та не повиновалась. А ведь вымя ее было переполнено молоком, раздулось, как барабан, и едва вмещалось между ногами. Если она не отдаст этого молока новорожденному, будет плохо им обоим. У нее молоко перегорит, и она заболеет. Да и детеныш не сможет долго прожить голодным.
Хара перестал уговаривать, со злостью огрел верблюдицу кнутом и изо всех сил потянул за веревку. Но та, широко расставив свои огромные, длинные ноги, уперлась и сердито мотала головой. А когда хозяин стал хлестать ее еще сильней, упала на колени и жалобно закричала.
Сбежавшиеся зеваки только мешали хозяевам верблюдицы. Одни советовали поскорее найти человека, который умеет петь специально для этой цели придуманную песню «Бобн-Боджула». Другие советовали искупать верблюжонка. И только сама хозяйка, мать Хары, предложила именно то, что нужно было в этом случае, – поскорее подоить верблюдицу, молозивом напоить верблюжонка и намазать его всего, чтобы отбить запах звериной, шкуры.
После долгих усилий с помощью соседей удалось подоить верблюдицу, напоить и намазать верблюжонка молозивом. Но все равно верблюдица и не смотрела на своего детеныша. А солнце уже поднялось к полудню. Видя, что толпа людей только пугает матку и малыша, Хара попросил людей разойтись. Оставив, возле верблюдицы старуху-мать и жену, он и сам направился было домой. Но тут подвернулся Мерген с просьбой разрешить и ему остаться в степи, чтобы помогать бабушке и матери. Отец сгоряча набросился на него.
– Все из-за тебя! Права бабушка, что бог наказывает! Это из-за вчерашней вороны!
Схватив сына за шиворот, Хара начал стегать его своим широким толстым ремнем. Придя в ярость, отец задрал рубашку сына и хлестал по спине так, что красные полосы тут же наливались кровью. Один раз железная пряжка ремня пришлась Мергену по лицу, и на щеке выступила кровь. Друзья Мергена испуганно отбежали. Но тут подоспела учительница со своей дочкой, сверстницей Мергена.
– Перестаньте! Товарищ Бурулов, что вы делаете! – закричала учительница и ухватилась за руку рассвирепевшего отца.
Рука Хары замерла в воздухе. Глянув на учительницу, он туг же опустил ремень и, даже не запоясавшись, а повесив его через плечо, пошел к кибитке.
Учительница опустила сорочку на исполосованную спину Мергена и сказала дочке:
– Кермен, сотри ему кровь с лица своим платком.
Мать ушла, а дочь осталась помогать пострадавшему. Мерген посмотрел по сторонам, не видит ли кто, что девочка держит платочек возле его лица. И, убедившись, что все ушли, пробубнил: – Мне и не больно.
Однако Кермен посмотрела на него так сострадательно, что ему стало стыдно за вранье. Девочка прикоснулась платком к щеке Мергена и сказала:
– Ну и характер у твоего отца. Когда он бил тебя, мне казалось, что он по моей спине хлещет раскаленным железом.
– Тебя, видно, никогда не били. Вот ты и чувствуешь даже чужую боль, – заметил Мерген. – А на моей спине сплошные мозоли от отцовских ремней да бабушкиной плетки. Они наперегонки хотят из меня двоих сделать.
– Как это? – широко раскрыв иссиня-черные глаза, удивилась Кермен.
– Отец хочет меня сделать охотником. А бабка гоннт в гелюнги. Иначе она и в школу бы не пустила, а так сама заставляет учиться, чтобы потом других учил послушанию да богопочитанию.
– Она все еще надеется, что в советской школе такие предметы будут преподавать? – спросила Кермен и как-то удивительно мило повела высоко вздернутыми черными бровями.
– Ну хватит, а то платок весь красный, – сказал Мерген, завидев за крайней кибиткой Бадму с его компанией. – Холодной водой вымоюсь и кровь перестанет идти.
Это он так говорил, а сам был на верху блаженства оттого, что к нему впервые в жизни прикасались такие белые и тонкие пальцы.
Бадма из-за кибитки не показывался, и Кермен спросила звонким, словно крохотный колокольчик, голосом:
– Почему не убежал от отца сразу, как он начал бить?
Мерген посмотрел на нее удивленно и даже плечами пожал.
– Убегать? Ты что? Тогда отец подумал бы, что я трус, и уж никогда не взял бы на охоту. Из труса ни за что не получится хороший охотник, – убежденно заявил Мерген. – Отец говорит, когда трус стреляет, он от испуга закрывает глаза, потому и не попадает в цель.
– Значит, ты ради охоты что угодно вытерпишь? – с тревогой спросила Кермен.
