По дороге задержался – его остановил давний дачный знакомец Котька Мальгин – худощавый, похожий на голодного школяра, живущий в конце улицы. В отличие от Буренкова, который наезжал периодически, да и то в основном летом, Котька обитал здесь постоянно. Звали Котьку в поселке Афганцем – за то, что он не снимал хлопчатобумажную десантную форму-«песчанку» с орденской колодкой на груди и всем рассказывал, как славно он вышибал душманам зубы в Герате да в пустыне под Кандагаром.
Здешние постоянные жители – хоть их и было раз-два и обчелся – Котьку почему-то не любили. Буренков не знал почему. Афганец рассказывает интересно, повидал немало, в Афганистане провел времени больше, чем другие его «корешки», – целых три года, приятный в общении, и вот на тебе – всеобщая нелюбовь. Буренков не понимал этого и всегда при встрече старался сказать Афганцу что-нибудь доброе, выразить свою симпатию, и ему казалось, что Афганец отвечает ему тем же.
– Что-то вид у вас очень потерянный, – услышал Буренков голос, донесшийся до него сбоку, из узкого тоннеля, образованного двумя как бы устремившимися друг к дружке заборами – по этому тоннелю пролегала тропка к колодцу, и заборы будто пытались навалиться на человека, идущего за водой, и зажать его. Похоже за заборами обитали крепкие хозяева, которые не любили друг друга. – Что-нибудь случилось, Сергей Алексеевич?
Буренков остановился, развернулся всем корпусом к человеку, окликнувшему его. Бледная улыбка возникла на лице Буренкова.
– A-а, Константин Константинович!
Так он называл Котьку Мальгина. Когда Котька был школьником, Буренков помогал ему решать арифметические задачки, вместе с ним мастерил макеты моторных катеров, которые Котька потом запускал в здешнем пруду, где, кроме головастиков, никто не водился, и с удовольствием топил их. У него была прямо-таки адмиральская страсть – топить корабли. После этого Котька прибегал к Буренкову мокрый, по макушку облепленный тиной, в черных ошметках жирного ила – пруд давно не чистили, и протяжно, со слезами, выл: «Ы-ы-ы-ы!» Буренков успокаивал его, откладывал все дела, и они садились за новую модель.
Впрочем, новая модель была обречена еще до того, как они взялись склеивать ее корпус и выстругивали первую палочку для мачты…
Потом Котька пропал, а когда появился вновь и как-то встретил Буренкова на улице поселка, то расцвел в широкой искренней улыбке, долго тряс ему руку, объясняя, что недавно из Афганистана… Воевал. Одет Котька был в желтоватую солдатскую форму. Раньше такой формы солдаты не носили, а сейчас, когда наши побывали в жаркой угрюмой стране, она появилась – удобная, с накладными карманами на штанинах и рукавах, – видать, жизнь заставила портных в погонах придумать форму, соответствующую местности.
Он и сейчас стоял в «песчанке», Котька Мальгин, и изучающе смотрел на Буренкова, покусывал желтоватыми, испорченными никотином зубами спичку и улыбался.
– Да вот, Константин Константинович, – в голосе Буренкова зазвучало что-то жалобное, чужое, ему самому противное, – дачу мою ограбили. Понимаешь? Разбили все, раскурочили, нагадили, вещи – те, что были поценнее, забрали… – Он почувствовал, как у него задергалась щека.
– А кто это сделал, не знаете? – спросил Котька, будто прислушиваясь к себе.
– Если бы знал… Если бы знал – придушил бы этими вот руками. – Буренков поднял свои руки с подрагивающими, какими-то чужими пальцами.
– Не расстраивайтесь, добро – дело наживное.
– Я понимаю. Только, Константин Константинович, очень уж противно жить после этого. – Буренков отер рукою лицо, снимая с него что-то липкое. – Словно в душу наплевали. Так гадостно от этого, что наизнанку выворачивает. Вот здесь сидит комок. – Он потрогал пальцами твердую крупную костяшку кадыка.
– Пройдет, пройдет, успокойтесь. И добро новое наживете, – проговорил Котька равнодушно, махнул рукой, развернулся и скользнул между заборами. Исчез, будто растворился в воздухе.
Скрипучий, похожий на толченое стекло снег под его ногами не издал ни звука. А под Буренковым визжал так, что хотелось заткнуть уши.
«В Афганистане Котьку обучили ходить беззвучно, – с уважением подумал Буренков, – там ведь как было: хочешь выжить – учись жить тихо. Это наверняка… Точно так было».
Воздух неожиданно порозовел, в мрачном тяжелом небе образовалась прореха, и показалось, что в нее вот-вот выглянет солнце, но прореха затянулась и стало еще холоднее, еще мрачнее.
Телефон на станции не работал, поэтому Буренков пошел к участковому. Участковый милиционер сидел на своем месте в «опорном пункте» – так странно называлась маленькая обшарпанная комнатенка, украшенная косо висящим плакатом с изображением разных видов милицейской формы, – повседневной, полевой, парадной, зимней, летней – словом, всякой, – и сосредоточенно рассматривал в зеркальце свое изображение.
Подняв голову, он молча, одними только глазами, спросил Буренкова: «Чего?»
