Грохот от любителя сливового варенья и его машинки стоял такой, что самолеты, взлетающие с бетонки Внуковского аэропорта, поспешно сворачивали в сторону: звук плодово-огородного механизма был сильнее иссушающего рева воздушных судов, международные лайнеры пугались неведомого чудовища, заглатывающего палые листья.
Впрочем, одну штуку он соблюдал неукоснительно: сеансы отпугивания самолетов, которые уже явно начали учитывать в своей работе диспетчеры Внуковского аэропорта, устраивал лишь, когда в поместье не было хозяина (тот жил на несколько домов, один из которых находился в Лондоне), мигом затихал, едва тот, побуркивая под нос какую-нибудь песенку, появлялся в поместье. Хозяина сливоед побаивался – может вытолкать взашей за ворота и куда тогда денется любитель хрустящих яблок с нежной кожурой?
Услышав звук агрегата, от которого через несколько минут начинали ныть зубы, Марина невольно морщилась: зубодробительный пулеметный стук достал почти всех, даже белок. Белки, которых мы подкармливали уже несколько лет, перестали приходить к нам, едва сливоед начал регулярно включать свой бесовский агрегат.
…Вчерашние гости приехали заранее и уже минут двадцать сидели в старом ухоженном жигуленке, приткнутом одной стороной к металлической оградке, за которой начиналась цветочная галерея, успешно посаженная и воспитанная одним именитым прозаиком.
Увидев нас с Мариной, будущие владельцы собак, сделавшихся нам родными, поспешно выскочили из жигуленка. Улыбки что у него, что у нее были от уха до уха. Марина окинула супругов с головы до ног острым взором, – это был прощальный взгляд, – и произнесла сухо, словно бы горло ей запорошило пылью:
– Что ж, пошли в вольеру, – сказала она, произнеся слово «вольер» на старинный дворянский лад – «вольера».
Супруги обрадованно заспешили, обгоняя Марину, заговорили оживленно, обсуждая меню первого обеда собак на новом месте… Судя по тому, что они говорили, по выражению их голосов было понятно, что собакам будет у них неплохо, хозяева не обидят, не обделят вкусным куском, будут лелеять, на ночь рассказывать сказки, вовремя водить на прием ко врачу и ударами колотушки по кожаному боку барабана отгонять от поместья диких зверей.
Марина опустила голову и неожиданно обиженно, будто школьница, у которой в дневнике появилась внеочередная двойка, шмыгнула носом.
Сегодня она прихрамывала на правую ногу – вчера темным вечером на прогулке Рыжик, увидев в лесу какого-то хомяка, рванул за ним с такой силой, что Марина едва не обвилась вокруг сухой, с ободранной кожурой елки, до крови разбила себе колено… После этого могло случиться так, что она не захочет уже никогда видеть наших собак – ни рыжего бегемота, ни распространителя ароматов Серого, ни Майку с ее африканским хвостом-опахалом.
Но по мере того, как мы подходили к вольере, прихрамывающая походка Марины выпрямлялась, делалась уверенной, упругой, даже жесткой, на ходу Марина поднимала голову. Это было преображение…
Я понял, что сейчас произойдет, и заранее жалел Марину, опасался ее обычного упрямства и все-таки до конца не верил, что она сейчас совершит то, что решила совершить.
Увы, Марина была верна себе. Когда до вольеры оставалось пройти метров тридцать, она вдруг остановилась, словно бы налетела на забор, и скомандовала резким, внезапно осипшим голосом:
– Стоп!
Супруги, на лицах которых обозначившись один раз, продолжала расцветать счастливая улыбка, остановились с недоуменным видом… Посмотрели на Марину и глаза их сделались жалобными.
Супруги пытались что-то сказать, но Марина довольно жестко оборвала их:
– Нет, нет и еще раз нет! Простите меня, пожалуйста! – голосом, в котором дребезжала стеклистая хрипота, полезшая вверх, произнесла она. – Собак мы оставляем у себя… Простите, пожалуйста, за беспокойство. – Решение собачьего вопроса она взяла на себя одна, меня вообще старалась не заметить, – собственно, в этом была вся Марина, целиком, с характером своим непростым, не привыкшим слушать других.
Растерянно переглянувшись, супруги пытались что-то сказать Марине, но не смогли, словно лишились дара речи. Что-то в них заколодило, сломалось, лишилось жизненных соков, – потому и не сумели выдавить из себя ни одного слова.
Марина круто развернулась и двинулась назад, четко отбивая шаг взмахами руки, будто в воинском строю.
– И давайте больше не будем о собаках, – сказала она не оборачиваясь, в следующий миг жесткий голос Марины ослаб, она, перестав взмахивать рукой, приподняла ее и тут же опустила, будто не могла держать на весу, закончила фразу свистящим шепотом: – Они помогают мне жить… Если бы не они, то и меня, наверное, уже не было бы на свете. И вообще… я их люблю.
Так собаки остались жить у нас. Живут до сих пор, радуются солнцу, лесу, птицам, Марина, как и в прошлые годы, передвигается прихрамывая, иногда обижается на собак, лечит синяки, плачет, но потом все проходит… С собаками она, похоже, не расстанется уже никогда.
Не дано расстаться, вот ведь как. Это судьба.
