Мужчина, слушая ее, кивал согласно, в уголках глаз у него образовались сеточки морщин, такие складные, немного смешные авосечки…
Пожалуй, эти двое были самыми симпатичными, вызывающими к себе доверие людьми из всех, кто появился у нас по объявлению. Даже недотрога и трусиха Майка очень быстро привыкнет к новым хозяевам, в этом я нисколько не сомневался.
– А на чем вы повезете наших собак? – спросила Марина, выходя из некоего доброжелательного, хотя и задумчивого ступора.
– На машине. Если вы согласитесь, то завтра же мы за ними и приедем… На машине.
– А какая у вас машина?
– Старый, но справный, еще способный бегать жигуленок, – ответил мужчина, улыбнулся чему-то своему. – С советскими номерами. До сих пор не снимаю.
– Так долго бегает?
– А чего ему сделается? Главное, чтобы уход был… «Жигули» – машина благодарная.
– Милиция к советским номерам не придирается?
– Придирается, но только что она сделает? Рада бы укусить, да не получается, бумаг таких, чтобы запрещать, нету. Вот когда в России запретят советские номера, тогда, думаю, милиция и скажет свое слово, в боках машины пару дырок прогрызет… Что еще сделает? Колеса откусит… А пока-а-а… – мужчина развел руки в стороны, – пока может кусать только собственные локти.
Эта семейная пара – фамилия супругов была Парамоновы, – понравилась Марине.
– Таким можно отдать наших собак, – подвела она итог, когда Парамоновы ушли, оставив после себя запах деревенского жилья, сосновой коры, полевых цветов, липовой стружки, летнего ветра, еще чего-то, – очень положительные люди. – Потом, помолчав немного и задумчиво потеребив нижнюю губу, добавила, вскинувшись, словно бы увидела что-то хорошее: – Наши собаки тоже очень положительные.
Иной характеристики она и не могла дать, только такую, с восторженно звенящими нотками в голосе.
Помолчав еще немного и поразмышляв под прикрытием молчания, она добавила несколько добрых слов в адрес новых хозяев Рыжика, Грея и Майки, широким взмахом руки растолкала их по воздуху, будто воробьев – каждое словечко на свой отдельный шесток в пространстве и произнесла задумчиво:
– А вообще-то собаки лучше людей.
Факт, что Марина согласилась отпустить нашу домашнюю свору на сторону, родило в душе облегчение: наконец-то она избавится от своих хронических синяков, царапин, ободранностей, ушибов и вообще отойдет от стенки, на которой висит если не топор, не меч, но пара лопат с наточенными лезвиями – точно.
Перед сном Марина сходила в вольер поговорить с собаками и, может быть, даже проститься с ними, – пробыла у них недолго, и не потому, что на улице было холодно и ветрено, и комары летали такие, что могли запросто сбить с ног человека, – совсем по иной причине…
Реакция ее была понятна, как понятно и то, почему ее глаза наполнились слезами… Марина попрощалась с собаками – это все, конец, финита, теперь дружная тройка будет служить другим людям, а в нашем доме останется только память о них.
Я хотел что-то сказать Марине, успокоить ее, подбодрить, но она энергично, как-то по-детсадовски, замахала сразу двумя руками, сдула с носа пристрявшую слезу и ушла к себе. За ней, словно бы чувствуя перемены, которые должны произойти очень скоро, потянулась кошачья колония: первым бело-рыжий, с барской поступью, Филимон, следом – прыткая, со светящимися зелеными глазами Бася, последней – гибкая, неторопливая, заметно постаревшая белая кошка Шуня… Шуша. В общем, все правильно, втроем они быстро приведут хозяйку в норму.
Все, собаки проведут у нас последнюю ночь, завтра в поселок прикатит ухоженный «жигуленок» пожилого человека, этакий маленький ковчег современного Ноя, и увезет трех переселенцев…
Останется только залечить Маринины ушибы, порезы, царапины, покусы, содранности, вывихи, синяки, прочие раны, полученные благодаря любимым питомцам, и все – можно будет больше не думать о поликлиниках, травмопунктах и больницах… С мыслью этой, легкой и светлой, я и улегся спать.
Утро наступило солнечное, теплое, с редкими золотистыми прожилками облаков, растянутыми по всему небу, неторопливо ползущими с запада на восток, и задорным теньканьем синиц. День обещал быть хорошим, может быть, даже жарким. На соседней усадьбе, где проживал процветающий деятель от рекламы, неожиданно заработал пулемет с непотребно дурным голосом: это включил машинку по сбору палых листьев слуга рекламщика, приехавший сюда на заработки из одной сливово-яблочной республики, упивался теперь заморской техникой и общением с ней…
У себя дома, плавая среди слив и вишенья, он все делал вручную, уставал от такой работы, лениво матерился и обязательно устраивался передохнуть где-нибудь под кустом крыжовника, а здесь попал в иной мир, где техника могла самостоятельно собирать палые листья, обрамлять кроны деревьев прической «Я у мамы дурочка» и при желании даже чесать ему пятки… Достаточно было только воткнуть вилку в штепсель.
