Сын цирка полностью

Где они? – удивился новый миссионер. Задержались в пути? Снаружи аэропорта царил хаос, но дорожного движения почти не было. Было много такси, припаркованных на границе непроглядной тьмы, как будто аэропорт был вовсе не тем огромным, кишащим людьми помещением (первое впечатление Мартина Миллса), а всего лишь хрупким форпостом в безмерной пустыне, где гасли невидимые костры и где всю ночь без перерыва испражнялись невидимые поселенцы.

Затем владельцы такси как мухи слетелись к нему; они дергали его за одежду, они тянули к себе его чемодан, который, при всей его тяжести, Мартин Миллс им не уступил.

– Нет, спасибо, меня встречают, – сказал он.

Он осознал, что утратил свой какой-никакой хинди; да, на хинди он говорил очень плохо, но все-таки. Уставшему миссионеру представлялось, что у него началась паранойя, которая является обычным явлением для первого путешествия на Восток, поскольку он испытывал все больший страх от того, как владельцы такси смотрели на него. Одни смотрели с благоговейным трепетом; другие, казалось, хотели убить его. Все полагали, что перед ними Инспектор Дхар, и, хотя водители кружились возле него как мухи, для мух все они выглядели слишком опасными.

Спустя час Мартин Миллс все еще стоял там, отмахиваясь от новых мух; старые мухи роились неподалеку, по-прежнему наблюдая за ним, но больше не досаждая ему. Миссионер был настолько утомлен, что ему пришло на ум, будто таксисты из семейства гиен только и ждут, когда он перестанет подавать признаки жизни, чтобы скопом наброситься на него. На его губах трепетала молитва, но он был слишком измучен, чтобы произнести ее. Он подумал, что миссионеры, которые должны были встретить его самолет, слишком пожилые люди, ибо об их преклонном возрасте он был проинформирован. Он также знал об ожидающемся праздновании юбилея, – безусловно, надлежащая встреча 125-й годовщины служения Богу и человечеству была целесообразней встречи рейса с новым миссионером. Короче, Мартин Миллс практиковал самоуничижение до такой степени, что гордился собой.

Мартин взял чемодан в другую руку, не желая ставить его на асфальт не только потому, что таким знаком слабости он привлек бы к себе роящихся неподалеку таксистов, но и потому, что вес чемодана был желанной карой для его плоти. В специфике такой боли Мартин находил конкретный смысл и желанную цель. Боль была не такой утонченной и нескончаемой, как от железных вериг на ноге, если их правильно закрепить на бедре, и не такой неожиданной, как при ударе себя плеткой по голой спине, отчего перехватывало дыхание. Тем не менее он горячо приветствовал нынешнюю боль, поскольку и чемодан говорил о текущей задаче формирования Мартина, о его поисках Божьей воли и о силе его самоотречения. На старой коже чемодана по-латински значилось «Nostris», что подразумевало «наш» – то есть «наша жизнь» в Обществе Иисуса.

Сам чемодан вызывал в памяти два года, проведенные послушником Мартином в Святом Алоизии; в его комнате были только стол, стул с прямой спинкой, кровать и двухдюймовый деревянный генофлекторий – скамеечка для коленопреклонения. Как только его губы сложились, чтобы произнести слово «nostris», он вспомнил маленький колокол, извещавший о flagellatio[74]; он вспомнил тридцать дней своего первого обета молчания. Он черпал силы из этих двух лет: молись, брейся[75], работай, молчи, учись, молись. У него не было религиозных откровений – он лишь строго следовал правилам, требовавшим бессрочной бедности, целомудрия, послушания. Да – послушание тем, кто выше в церковной иерархии, но еще важнее – послушание общинной жизни. Такие правила давали ему чувство свободы. Тем не менее относительно своего послушания он не мог забыть, как его критиковал предыдущий вышестоящий церковник, говоря, что, дескать, Мартин Миллс скорее подходит для монашеского ордена, такого как картезианцы, где более строгие порядки. Иезуиты предназначены для того, чтобы выходить в мир; пусть не на наших условиях «мирского», но и не как монахи.

– Я не монах, – громко сказал Мартин Миллс. Ближайшие таксисты приняли это за зов и снова заклубились вокруг него. – Избегай мирского, – предостерег себя Мартин. Он снисходительно улыбнулся крутящимся возле него таксистам. Над его кроватью в Святом Алоизии висело наставление по-латыни; оно было косвенным намеком на то, что человек должен сам стелить свою кровать – еtiam si sacerdotes sint («даже если они священники» – лат.). Поэтому Мартин Миллс решил, что отправится в Бомбей самостоятельно.

Из всех таксистов вокруг только один выглядел достаточно сильным, чтобы справиться с чемоданом. Он был смуглый, высокий и бородатый, с агрессивным вектором чрезвычайно острого носа.

– К Святому Игнатию в Мазагаон, – сказал Мартин этому таксисту, приняв его за студента университета, который работает ночью по вызову, – замечательный молодой человек, вероятно, сам оплачивает свое обучение.