В полиции его обыскали в присутствии начальника и нашли десять ассигнаций по сто песо тех же номеров и серий, какие были у Антонио. Сомнений быть не могло. Все ясно. Начальник отпустил полицейских. Викториано не отпирался и рассказал все как есть: он служит в полиции двадцать три года, начал помощником агента; начальство заметило его зоркий глаз и тонкий нюх на воров, и его зачислили в регулярную полицию, где он скоро дослужился до агента первого класса, а еще через несколько лет получил чин инспектора. На том и закончилась его карьера: десять лет ни с места, на грошовом жалованье. Любой из богачей, прибывающий курьерским 6.45, везет в город столько денег, сколько ему и за десять лет не заработать, а он сторожил их деньги без всякой надежды дослужиться до бригадира, комиссара или префекта, потому что на этих постах делается политика и, чтобы занять такой пост, надо угождать какому-нибудь боссу. А он этого не умел: работы по горло, и характером не вышел; к тому же не хочет он, не собирается интриговать, наушничать, сплетни разводить; подсидеть или ножку подставить — это не по нему.
Он носился за ворами, точно гончая по следу, вынюхивал их, выслеживал, и невдомек ему было, что они тоже люди, что им тоже надо с чего-то существовать. Если бы не случай с одноруким Артуро, который из-за него под колеса угодил, Викториано никогда бы и не догадался, не подозревал бы даже, что воры тоже люди и что у них тоже есть сердце, и дом, и жена, и дети, что их надо чем-то кормить и что вообще ворам надо жить, жить по-человечески. Почему он тогда не ушел из полиции? А что он еще умел делать? Вот так же и вор. Куда ему податься? А потом подвернулся проклятый Красавчик. Ни один вор до того не осмелился посмотреть ему прямо в глаза, не осмелился говорить с ним на равных. Для других он был раньше просто полицейский, а они для него — просто воры. Он их ловил, отводил в участок, сдавал дежурному и начисто забывал, если, конечно, на свою беду, они не попадались ему снова на глаза, а значит, и в руки; и никаких с ними разговоров или фамильярностей, а тем более похлопать по плечу или улыбнуться по-дружески. И что же с того? А то, что Красавчик — это совсем другое дело, за человека его считал, мало того — шутил с ним по-свойски, да еще посмеивался — подумаешь, власти набрался, прославился, одна радость ему служба; да, с Красавчиком было о чем поговорить, вот это человек. Конечно, он, Викториано, брал взятки, но ведь и служил по чести: начальник знает, что всю жизнь он только и делал, что производил аресты, да еще детей заготовлял — в прошлом году он больше всех задержал воров и в том же году подарил обществу одиннадцатого ребенка.
Шеф — вообще-то он был парень простецкий; но лестью и услугами одному боссу добился своего высокого поста — сразу смекнул, в чем дело. Но хоть он и понял, что к чему, хоть и ставил Викториано выше прочих своих служащих и ни на кого бы его не променял, однако помочь ему ничем не мог. Он предложил инспектору подать в отставку, похлопал его дружески по плечу и отпустил на все четыре стороны. Новость вмиг облетела всю полицию, потому что в управлении — куда агенты непременно заглянут, прежде чем заступить на пост — в ту ночь только и говорили, что о Викториано. Выгнали! Росчерк пера — и отставка… Викториано и сейчас жив. По счастью, дети его выросли порядочными людьми. Аурелио — это его старший. Что стало с Черным Антонио? Хулиан Глухой всадил ему нож в спину.
К вечеру меня освободили; у ворот тюрьмы я увидел мать, и мы пошли домой. Вот я и заплатил жизни свой первый взнос.
Итак, я не мог предъявить документы и не попал на пароход. У меня были руки и ноги, легкие и желудок, голод и одиночество, но документа, подтверждающего, что я существую, не было. Я уселся на ступеньках, спускавшихся к воде, и стал смотреть на море: судно развернулось на сто восемьдесят градусов и взяло курс на северо-запад. В лучах заходящего солнца искрились свежевыкрашенные борта и белоснежные шлюпки, играли бликами темные трубы, огнем горела медь. Я задумчиво и грустно оглядел пароход от носа до кормы: где-то там, на палубе или в одной из кают, а может, в камбузе или в котельной, ехал мой друг. А я остался здесь, один в незнакомом порту, без денег, без бумаг, без друга.
Однажды я брел берегом реки, и там я впервые его увидел.
Сначала он меня не заметил и поднял голову, только когда я подошел ближе.
— Они вам нравятся? — спросил он.
В траве копошились две черепашки.
Я не понял и ждал, что он объяснит свой вопрос.
— Вы откуда?
Я махнул рукой в сторону гор.
— Из Аргентины?
Я кивнул. Он с минуту помолчал, разглядывая меня.
— Черт побери — удивился он вдруг, ткнув пальцем в мои изодранные, без задников и подметок башмаки, которые еще недавно, когда я вышел из Мендосы и взял курс на Чили, были совсем новыми. — Как же вы шли?
— Ногами, — грустно улыбнулся я собственной шутке.
— Присаживайтесь, — пригласил он.
Я сел и вытянул черные, в грязных кровоподтеках ноги.
— И не больно вам? — удивленно спросил он, показывая на мои страшные, потрескавшиеся пятки.
