Василиса не ответила. Она слышала его голос, но не понимала слова. Подсела к столу, подперла щеку ладонью. Смотрела на мужа, не видя ни его усатого лица, ни того, как он смачно, с хрустом крошил крепкими зубами куриную ножку. И опять невольно подумала, о том, как ей жить дальше с мужем. Он почти не бывает дома все занят своим «Гвардейцем». Идти к Григорию нянчить внуков? Не уживется с Галиной. На Ивана тоже плохая надежда. Поживет до осени и уедет в Москву. И снова пришла к тому же — доживать век с младшим. Четыре года ждала его с учебы. Вернулся. Лаская Алексея, она называла его самыми нежными словами «Ты у меня, Алеша, мизинчик. Большие пальцы — это старшие, а ты вот этот, самый маленький…» И не думала и не гадала Василиса, что этот ее «мизинчик» уедет с девушкой и не вернется.
Посмотрела на мужа горестно, просяще.
— Лукич, — сказала она, и слезы — навернулись на ее грустные глаза, — я поеду с Алексеем.
— Куда? — удивился Иван Лукич.
— К овцам… Что мне тут, в этом домине, делать? Опустело гнездо, кому оно нужно? Определи меня арбичкой в той отаре, где будет Алексей. Я сумею и кухарить и хозяйствовать.
— И придумала, Василиса! — Лицо Ивана Лукича помрачнело. — Жена председателя — арбичка! Это же смех на весь район!
— Как же мне жить без Алексея?
— Без Григория живешь — и ничего. Без Ивана тоже живешь. Привыкнешь и без Алексея…
— Нет, не привыкну…
— И за ним не угонишься. Молодой, жизнь у него только начинается.
— Знаю… А все-таки буду к нему поближе. — Выбрось, Василиса, все это из головы… Не
позорь меня, не срами. — Иван Лукич встал, закурил, собираясь уходить. — Да и что тут такого печального? Чего слезы льешь? Дети выросли и разлетелись? Закон! У птиц то же самое…
Ушел Иван. Лукич. И снова Василиса, погасив свет, горбилась на пороге, и снова тяжким грузом навалились на ее согнутые плечи думки о сыне, и снова окружили ее цикады и звенели, звенели. Мысленно она была на Черных землях… Ей думалось, не цикады, а степь так сильно звенит в ушах. Василиса разводит костер. Ей весело, она кухарит в отаре и поджидает Алексея. И вот он приехал на мотоцикле, и не один. Та девушка, Дина, обняла Василису, поцеловала в мокрую щеку и сказала
— Мамо, не плачьте, у нас с Алешей сынок есть.
— Да где же он?
— Есть! Только мы его вам не покажем… Он далеко, далеко, аж в ауле…
На сердце у нее потеплело. Она подняла голову и вдруг со стоном крикнула: — Едет!
Одноглазый луч прожектора рассек улицу, пробежал по забору, взметнулся на крышу и там исчез. Треск мотоцикла смолк у ворот. Погас и свет. Василиса выбежала за калитку, крикнула
— Алеша! Сынок!
Из темноты послышался глухой голос
— Тетя Василиса, это я, Яша!
— Один? А где Алеша?
— Тут, тетя Василиса, такое получилось дело… Уехал Алексей…
— Как уехал? Куда?
— А так и уехал. Ну, на поезде… С той девушкой, Диной. Вскочил на подножку вагона… Мне крикнул, чтобы уезжал на мотоцикле… А я смотрел на него и думал и зачем ему надо было уезжать? — Яша вкатил во двор мотоцикл, поставил его к стене. — Не могу, тетя Василиса, понять Алексея. Друзья мы, учились вместе, а понять его не могу. Или он за последнее время сдурел, или ещё что… Да вы, тетя Василиса, не печальтесь. Он вернется. Меня он тоже, честное слово, и злит и удивляет. Могла бы та Дина одна уехать? Как вы думаете, тетя Василиса, могла бы?
Василиса ничего не слыхала. Шатаясь и робко переступая ослабевшими ногами, как слепая, поплелась в дом. Жизнь отняла у матери детей — что тут скажешь? Те ее милые существа, которых она носила под своим сердцем и которые, явившись на свет, приносили ей столько счастья и надежд, выросли и оставили ее одну в этом опустевшем и никому не нужном доме. В такую минуту горе матери безутешно, и детям оно часто бывает и неведомым и непонятным. Они не знают того, как же горько и тяжко матери в час одиночества, когда даже последний ее росточек, еще вчера льнувший к ней и ласкавший ее, вдруг отвернулся от нее и потянулся к другой…
Только на восьмой день пришла весточка от Алексея. И откуда бы вы думали? Из Дагестана, а точнее — из города Буйнакска. Сын возвращался домой и просил отца прислать на станцию машину. Было раннее утро. Иван Лукич собрался в Грушовку на совещание. Задержался в кабинете, стоял у стола, читал телеграмму со словами «обязательно транспорт», усмехался и думал «Ишь какой строгий приказ! А ежели твое обязательно для меня не обязательно?.. Нет, по всему вижу, это не Иван. Алексей не стесняется утруждать батька депешами…»
Позвал поджидавшую его в машине Ксению и сказал
— В Грушовку проскочу на своем бегунке, а ты зараз поезжай на Отрадо — Кубанку к махачкалинскому поезду. Там встретишь Алексея и привезешь в Журавли.
