...Потом, лёжа рядом с Юрием она закурила белый с золотым обрезом "Кент". В тонких пальцах длинная тонкая сигарета выглядела как-то по-особому многозначительно.
Юрий смотрел в потолок каюты, к которому струился дым от пахитоски.
— Как мне нравится нынешняя свобода манер... — игриво заметила красотка. — У тебя, кстати, восхитительно сильное тело, — добавила она. — Сухой и поджарый, как степной волк. Нетипично для конторского работника.
Он мысленно усмехнулся. Мышцы, как и многое другое, — наследство ссылки и тюрьмы.
Когда надо нарубить дров привезти их из леса на санях, запряженных клячей, или в которые запрягся ты сам с соседом, таким же ссыльным. Когда таскаешь полные ведра за сотню аршин из колодца. Тут уж поневоле нарастишь мускулы...
— Мне хорошо с тобой... — с нежностью сказала она. — Как-то уж очень хорошо. Даже страшно немного. Как будто всё это в последний раз...
— Мне тоже... очень хорошо.
Она затянулась, пуская кольца в потолок, будто задумавшись.
А ему вдруг вспомнилось как Елена лежала рядом
И еще вдруг подумал, что был ли визит американки случайным или нет, однако вряд ли случайно оказался в кармашке ее платья некий деликатный резиновый предмет в тонкой шелестящей бумаге — несколько крупинок талька с него лежали на одеяле. Или он у мисс журналистки всегда с собой, ибо по фривольной поговорке случаи разные бывают?
— Думаешь, с чего это я тебя соблазнила? — промурлыкала она. — Морская романтика действует...
Журналистка заложила руки под голову.
— Ты и сам знаешь. Любое путешествие — это риск. Я люблю риск. А ты?
— Я имел его достаточно в юные годы и теперь все больше ценю спокойствие... — ответил он.
— Я тоже буду его ценить. В сорок лет, когда у меня будет толстый муж-клерк и трое детей, а я из журналистки стану домохозяйкой. И может, даже начну ходить по воскресеньям в церковь, как всякая добропорядочная домохозяйка... А пока... А пока... у тебя есть чем угостить даму?
— Коньяк...
— Годится и коньяк...
Юрий выбрался из-под одеяла, запоздало вспомнив, что облачен лишь в костюм Адама, и потянулся за полотенцем, как вдруг за его спиной раздался короткий вскрик.
Элизабет испуганно протягивала руку к его спине.
— В чем дело, дорогая? И только потом догадался, что шокировало его мимолетную возлюбленную.
— Джордж — у вас... у тебя... эти шрамы... — с каким-то растерянным испугом ткнула она наманикюренным ногтем ему под лопатку. — Великий Боже! Что это?! Это же... я видела такое у старых рабов!
— Да, Элизабет, — медленно произнес Юрий. — Это следы от плетей... Ими меня били в тюрьме, куда я попал, будучи еще юным и наивным, за то, что читал не те книги и говорил не те речи... Сейчас такие речи свободно говорят в нашей Думе, хотя это не важно. В тюрьме я все еще посмел считать себя человеком, и когда надзиратель решил ударить меня в морду... да, в морду, у арестантов же лиц нет — только морды. Я перехватил его руку.
— И за это тебя... как негра?.. — сдавленно произнесла она.
Он чуть кивнул головой. Рассказать ей в подробностях? Не надо, наверное. Скучно рассказывать. Да и помнит он плохо.
При порке, память удерживает только до двадцатого, край до двадцать пятого даже удара, а потом... Красный туман и остается только желание умереть...
— Мне дали девяносто девять плетей... — вымолвил он. — Почему не сто? Потому что по Тюремному уставу начальник тюрьмы собственной властью может назначать только до ста ударов: на сто и больше требуется уже разрешение от товарища министра внутренних дел... Извини Лиз, что огорчил тебя...
— Бедный... бедный мой, — порывисто приобняла его американка, выбравшись из-под одеяла.
Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. А затем несколько невпопад, но с искренним чувством добавила:
— Да, правильно говорил мистер Марк Твен про вашего царя: если для того, чтобы сбросить такое правительство, нужен динамит, то он за динамит.
Лиз вздохнула.
— Я... пойду. Мы же еще увидимся, ведь правда?
Он только кивнул...
***
Спустя минуту после того, как Элизабет покинула каюту, скрипнула дверь гардеробной.
— Она уже ушла? — зачем-то спросила госпожа Кнорринг, ничем не выдавая своих чувств.
— Да... Елена... простите... — выдавил он из себя. — Это было...
— Вам не за что извиняться, Юрий, — грустно улыбнулась девушка. — Вы мне ничем не обязаны, это я вам обязана вам и вашей доброте... Я же перед вами в неоплатном долгу за то, что вы для меня сделали. А эта... сударыня... для нее это, как я сама слышала, дорожное приключение. Она ведь даже не подозревала, что здесь есть свидетели...
"О Господи, она
Они молчали и смотрели друг другу в глаза. Любые слова были бы сейчас излишними. Вот эта недосказанность, точно стена из стекла, разделяла их, и было боязно первым нарушить это грустное молчание.
— Все равно чувствую себя виноватым, — сказал он зачем-то шепотом. — А ты... ты и в самом деле не сердишься?
Мягкая улыбка была ответом. Елена подошла, погладила его по волосам — как могла бы приласкать непутевого любимого брата старшая сестра.
