контролем, убьёт всех нас!
Прежде, чем увидеть слёзы на моих глазах, она захлопнула за нами дверь. Я сжала ладони
в кулаки. Ничего, что она не знает, как сильно задела меня. Слёзы, которые ещё не
вытекли, не из-за неё. Я плачу из-за тех замерзающих людей, которые пытаются попасть
за монастырские ворота.
Едва дыша, Бэзил привёл меня к восточному крылу. Он схватил меня за руку и зарыл
пальцы в мои волосы, чтобы в ауре толпы я случайно не потеряла свою собственную. Их
отчаянье пульсировало в моём теле. Они были не просто голодными. Этот голод разрушал
их души и тела. Боль была сильнее, чем боль смерти от того, что я не прокормлю своих
детей, свою деревню. Нет.
Бэзил тащил меня по коридорам, а я — вздрагивала и хныкала. Эмоции крестьян
пульсировали во мне, били в череп. Так что различать свои и их эмоции было сложно.
Сейчас я одна из них. До тех пор, пока всё не станет ясным, как чистое стекло.
Я — барьер между ними и их бунтом.
Я была больше, чем толпа. Я была вратами монастыря.
Мои кости — их железо.
Я могла открыть их. Позволить им войти.
Я одна могу помочь им.
Покосившись на Бэзила, я будто посмотрела на него другими глазами. Он реагировал на
каждый шум. Его может обойти только мышь. Он будет стоять у меня на пути до
последнего. Я посмотрела на тёмные альковы. Да, скорее всего, так я смогу его
обездвижить. Подсвечником можно ударить по голове, а потом — крепкой верёвкой
привязать к устойчивому креслу.
Вход в восточное крыло уже был где-то рядом. Шесть или семь девочек моего возраста
прижимались друг к другу и сидели вокруг свечи Нади. Старшей из Прорицательниц было
девятнадцать, но она уже могла управлять своей силой. На её коже были чернильные
рисунки и каждый из них — прямое доказательство её мастерства. Она помечала себя,
когда нужно было выплеснуть чужие эмоции. В последнее время, когда приступы
лихорадки участились, и умерла старшая Прорицательница, она не приходила к
остальным, чтобы разделить горе. Вместо этого она обвиняла меня в том, что это я
принесла болезнь от «грязных цыган».
— Даже если и правда, а это не правда, это просто дало ей повод для радости. Самая
старшая мертва, а она была следующей на очереди. Она показывала это, гордо поднимая
голову и показывая всем свою шею. Она подняла на нас глаза, как только мы переступили
порог крыла.
— Бэзил, скажи им, что им нечего бояться.
— Всё хорошо, — он заставил себя улыбнуться, но каждый здесь присутствующий был
наделён даром, так что все точно знали, что он чувствует. — Возвращайтесь в свои тёплые
кроватки. Такое каждую зиму происходит. Крестьяне ещё ни разу не проходили за ворота.
Широкоскулая Прорицательница скрестила руки на груди. Лена? Лола? Я не могла
запомнить её имени, даже если бы и хотела это сделать.
— Крестьян никогда не было так много, — она поёжилась, и девушка рядом схватилась за
собственный живот. Они тоже чувствовали толпу, но не так, как я. Если бы они точно
знали, насколько люди несчастны, их бы здесь не было.
— Если до этого дойдёт — у меня есть огнестрельное оружие, — ответил Бэзил. Он
закрыл одну из дверей. Сердце бешено колотилось, когда я чувствовала, как сильно
крестьяне хотят попасть сюда. Меня не могут тут закрыть. Я не могу здесь оставаться. Не
в этот раз, когда слишком многие люди хотят есть. Когда он положил руку на ручку
второй двери, у меня тут же созрела идея.
— Что-то с тобой не так, — медленно протянула Надя. Её глаза сузились и наблюдали
только за мной. И, если раньше она держала голову прямо, то сейчас слегка наклонила.
Я быстро подбежала к Бэзилу, мои пальцы резко легли на его собственные.
— Что ты…?
— Остановите её! — закричала Надя.
Я ударила старика прямо в колено, и он тут же рухнул на пол. Я не упустила этот шанс —
в мгновение схватила ключи от ворот из его кармана, затем откинула его к девушкам, повернула ключ. Дверь закрылась прямо за моей спиной. Прорицательницы закрыты
внутри. И теперь они меня точно не остановят.
Крики уже слышались с другой стороны — девушки разрывались и стучали в двери, явно
не желая быть пленницами. Мне оставалось только улыбнуться. Это они заслужили за то, что постоянно выливали на меня тонны грязи.
— Соня, не делай этого! — голос Бэзила звучал громче всех. — Они не должны войти.
Ради всего, что ты любишь и чем дорожишь. Ради Юлии.
Я отошла от двери, хлопнула в ладоши, а сердце вырывалось из груди. В голове появилась
тень мысли о том, что всё это из-за предупреждения.
Что я сделала? Я зашла слишком далеко?
Эмоции крестьян вновь взывали ко мне, и эти мысли гасились, как слабый огонёк. Они
ждали меня. Я должна была впустить их.
Не оборачиваясь, я побежала дальше, даже однажды споткнувшись о подол сорочки. Но я
не останавливалась — мчалась вниз, по извилистой лестнице, мимо столовой, прямо в
фойе монастыря. В голове всё ещё не утихали воспоминания о Прорицательницах и том, как однажды они дразнили меня, когда сестры взяли нас на ярмарку. Сестры говорили, нам нужно попробовать работать со своими способностями в людном месте. Через
