Этот поцелуй не был нежен, напротив. Сейчас Морис желал её так сильно, что готов был поступиться всеми своими обещаниями и принципами; просто наброситься на неё, не обращая внимания на мольбу и протесты; сорвать с неё одежду, эти невыносимые сантиметры ткани, что не позволяли им стать ближе физически, и сделать всё то, о чём молило его собственное тело всё это время, с момента их знакомства.
Он остановился так же внезапно, как и начал это сумасшествие. Его тяжелое дыхание пугало девочку, но сейчас она готова была отдаться ему – лишь бы доказать свою преданность. Морис же испугался сам себя – да, он желал её всем свои существом, но желание на грани безумия… Неон вспыхнул в его глазах неожиданно, Мирия даже поморщилась от резкой синевы, озарившей её лицо, но возражать не стала – ей нравилось, когда её возлюбленный «сиял глазами».
-Ты просто пышешь энергией, милая. – Сообщил граф, когда его глаза приняли обычный синий оттенок. – Ты можешь не ощущать этого, но ты самый настоящий генератор живой Силы. По всей видимости, «питать» ты способна не только Джоэла. Твоя энергия воздействует и на меня, усиливая потребность в …любви… её физическом проявлении…
Мирия раскраснелась, а Морис заулыбался.
-Я хочу тебя, девочка, но хочу так же, чтобы это желание было взаимным… Не стоит приносить себя в жертву, ты слишком дорога мне, милая…
-Я боялась, что ты подумаешь, что я и Джоэл…, - она заколебалась. – И вся эта болтовня Элиаса!
-Вот именно, болтовня. – Морис улыбался ей в ответ. – Не обращай внимания, он просто слишком эмоционален и раним; я верю тебе. Я люблю тебя.
На это раз сама девушка не выдержала и поцеловала его так страстно, что Морис вновь едва сдержался, его руки уже скользнули по спине Мирии, но она робко остановила его.
-Ты обещал…
-Конечно. – Граф нехотя боролся с собственными чувствами и желаниями. – Если буду уж слишком настойчив, залепи мне как следует, не стесняйся.
Мирия провела ладонями по его лицу, мило улыбаясь.
-Хорошо, милый. Как скажешь.
Мы стояли под тяжелым утренним небом – темно-лиловым, с прожилками огненно-красных, пронизывающих весь горизонт рваных лоскутов восходящего солнца. Воздух был свеж – настолько, что хотелось дышать полной грудью, удержав в себе эту драгоценную прохладу на весь будущий день или хотя бы сохранить в себе это воспоминание.
Мирия была рядом. Мы могли не смотреть друг на друга, но неизменное ощущение присутствия объединяло нас в единое целое. Мы смотрели в одном направлении – и этого было достаточно. И если я протягивал руку в сторону – то знал, что тут же её ладонь коснется моей, и это было чем-то невероятным, волшебным.
Прошло чуть больше трех месяцев с тех пор, как выяснилось, что я и Мирия – «супранормные с взаимно-зависимой энергетикой», или диады – так называл нас Морис. И все давным-давно, включая и нас самих, привыкли к нашему странному общению, нашему взаимному притяжению без намёка на физическую близость – все, кроме Элиаса, который «терпел» (а иначе и не сказать) нашу дружбу, скрепя зубами.
Морис во время наших занятий часто сажал нас друг напротив друга, и изучал, изучал, изучал на непонятном нам уровне, то заставляя касаться открытых ладоней, то наоборот, удаляя на разные расстояния, но это было вначале.
Мирия к тому, что происходило во время занятий, проявляла равнодушие, и не очень-то расстроилась, когда подобная практика подошла к концу. Граф Анедо перестал её тревожить, и она с радостью вошла в привычную колею своей жизни.
Но та невидимая связь, что соединяла нас воедино, не могла так просто быть отсечена, да и Мирия не стремилась к этому; не зависящее от её желаний чувство брало верх, и мы сблизились ровно настолько, насколько требовало от нас наше взаимное притяжение. И мы сдружились.
Граф Анедо никогда не выражал ни ко мне, ни к Мирии абсолютно никакого недоверия, в разговоре с другими называл нас не иначе как «дети», и его по-отечески тёплая улыбка все время напоминала нам о нескончаемом великодушии и мудрости этого человека. Он часто покидал базу, как и все прочие её жильцы, и нам с Мирией нередко приходилось оставаться здесь вдвоём, маяться от скуки и вспоминать некоторые моменты своей «прошлой жизни», повествуя о них друг другу.
Элиаса же эта позиция графа просто выбешивала. Он всегда был резок и груб, если заставал нас вдвоём на кухне, или в комнате, или неважно где – мирно беседовавшими за чашкой чая или просто за тихим молчанием. Он был крайне подозрителен и неоднократно подчеркивал, что не доверяет нам двоим, и Морису порой даже приходилось его одергивать в свойственной для него мягкой манере.
Мы же в свою очередь старались как могли не провоцировать его, но что мы могли поделать?
