— Вас порой не поймёшь: хвалите вы или ругаете.
Риддл театрально закатывает глаза и со вздохом отклоняется назад.
— Хвалить-ругать, — поморщившись, повторяет он. — Гарри, как ты можешь жить на таких контрастах? Почему у тебя одни только крайности: хорошее-плохое, белое-чёрное, да-нет? Это исключительно гриффиндорский твердолобый подход.
— Ну я же гриффиндорец, — ухмыляется Гарри.
— Нет, Гарри. Ты закончил школу два года назад. Ты больше не гриффиндорец, ты — взрослый самостоятельный человек. И я даже не представляю, сколько ещё должно пройти времени, чтобы ты это понял.
Риддл раздражённо ставит флакон на тумбочку, слезает с кровати и уже собирается уходить, но тут Гарри, окончательно наплевав на все нормы приличия, хватает его за прохладное запястье, и он удивлённо оборачивается.
— А зачем вам это? — в лоб спрашивает Гарри, не разжимая пальцев. — Зачем вам нужно, чтобы я это понял?
— Потому что я хочу этого, — отвечает Риддл, не делая попыток высвободиться.
Гарри смотрит ему в глаза, но думает вовсе не о том, что услышал. Он не может понять, почему вообще решился дотронуться до Риддла и почему до сих пор не отпускает его руки. Словно в ответ на его мысли, кончики пальцев начинает слабо покалывать, а затем прохладная лёгкая волна медленно ползёт от запястья к локтю. Дыхание сбивается, и его обнажённая грудь вздымается всё чаще. Отклик чужеродной магии пугает его, как и раньше, но вместе с тем появляется непреодолимое любопытство: сколько ещё он сможет продержаться, не отнимая руки? Риддл стоит и смотрит в глаза, не двигаясь, и Гарри гадает: чувствует ли он нечто подобное? Волна магии минует локоть и поднимается к плечу, а потом стремительно и резко вливается во всё тело, растекаясь воздушным прохладным пятном по груди и животу. Тут же боль в ранах стихает, словно он сунул ошпаренную руку в снег. Волна спускается ниже, обволакивая пах и ноги, и у него начинает кружиться голова, как будто он залпом осушил стакан огневиски. Эти ощущения сложно передать словами: это похоже на эйфорию, захватившую каждую клеточку тела. Гарри долго борется с собой, но потом сдаётся и блаженно прикрывает глаза. Ему кажется, что с каждым новым вдохом у него словно раскрываются лёгкие: дышать становится всё легче. Боль в груди исчезла, а в мыслях воцарилась умиротворяющая пустота.
Но вдруг всё резко заканчивается: Риддл высвобождает руку из ослабевших пальцев. Приятная прохлада мгновенно исчезает, жгущая боль возвращается, Гарри морщится и открывает глаза. Руки Риддла сложены на груди, а во взгляде появилось что-то странное, и Гарри не удаётся понять, что именно, потому что он разворачивается и подходит к двери. И лишь там, обернувшись, произносит:
— Этот бальзам не снимет боль, лишь заживит раны. Но у тебя останутся шрамы, которые я запретил сводить Северусу. Они навсегда впечатаются в твою кожу. Потому что я хочу, чтобы ты помнил.
Риддл покидает комнату, оставив его в полном недоумении от всего произошедшего.
***
После его ухода Гарри ещё долго лежит и просто пялится в потолок, собирая мысли по кусочкам. Сейчас его занимает вовсе не то, что говорил Риддл, а собственные ощущения. Кажется, Дамблдор всё-таки был прав: магия Риддла настолько влияет на него, что ему тяжело справляться со своими эмоциями. Ощущения от простых прикосновений похожи на сильный наркотик, который медленно отключает разум, а больше всего он боится потерять над собой контроль. Значит, контакты с Риддлом нужно свести к минимуму. Правда, как это сделать, если он поставил своей целью подобраться к врагу как можно ближе? Может, нужно было плюнуть на всё и аппарировать из Лютного переулка к штабу, когда была такая возможность? С другой стороны, терять уже нечего, значит, он обязан рискнуть.
В комнате становится прохладно, и поначалу Гарри кое-как пытается укрыться одеялом. Но тяжёлая плотная ткань давит на грудь и ещё сильнее раздражает свежие раны, поэтому, смирившись с тем, что в ближайшие пару ночей придётся помёрзнуть, он укрывается лёгкой простынёй и не без тихого шипения укладывается на бок, чтобы немного вздремнуть. Но не успевает он смежить веки, как до слуха доносится негромкий стук в дверь. Риддл бы не стал стучать. К несчастью, Снейп бы тоже, хотя больше всего сейчас хочется увидеть именно его. Тогда кто это? Марк? Кому же ещё быть…
Гарри приподнимается на локте и хрипло, но громко произносит:
— Войдите!
Он слышит, как дверь тихо открывается и закрывается. Шагов визитёра почти не слышно. А когда он появляется на пороге спальни, Гарри удивлённо поднимает брови.
— Драко?
Малфой улыбается одними уголками губ, проходит в комнату и опускается в кресло. Он просто молча смотрит на него, и Гарри делается не по себе.
— Что ты хотел? — спрашивает он с подозрением, устраиваясь на подушках повыше.
— Просто хотел тебя проведать, — флегматично отвечает Драко, разглядывая спальню.
— А если серьёзно?
— Хотел убедиться, что с тобой всё нормально.
— Откуда вдруг такая забота?
