Кажется, последняя фраза была сказана не без намёка, и до Гарри только сейчас начинает доходить весь смысл собственного нелепого поступка. А голова стремительно яснеет.
— Простите, что потревожил вас, — напряжённо произносит он, невольно сжимаясь в большом кресле. — Я сейчас же уйду. Простите.
Гарри порывается встать, но Риддл властным жестом останавливает его.
— Брось, Гарри. Твоему обществу я всегда рад. В конце концов, осмелиться подойти ко мне сегодня мог бы только настоящий гриффиндорец.
Риддл улыбается, и Гарри облегчённо вздыхает, окончательно расслабившись.
— Вчера вы говорили, что я больше не гриффиндорец.
— Верно. Но некоторые черты характера с годами лишь усиливаются. Ты только посмотри на их лица.
Вначале Гарри не совсем понимает, что имеет в виду Риддл, но затем послушно обводит глазами зал. Некоторые Пожиратели смотрят на них в упор и с лёгким недоумением. На лице Люциуса Малфоя написана чуть ли не зависть пополам со злобой. Беллатрикс недовольно кривит губы. Несколько молодых Пожирателей, которых Гарри не знает, глядят на него практически с восхищением. От этого зрелища в груди вспыхивает очень странное, но приятное чувство.
— Они вас боятся, — тихо говорит Гарри, прекращая играть в гляделки с завистниками.
— Ты тоже.
— Но я не боюсь рискнуть.
— Вот видишь. В этом весь ты.
— Возможно, — Гарри пожимает плечами и отпивает вина. — Один мой учитель говорил, что больше всего на свете я боюсь страха. Потому что мой боггарт — дементор.
Гарри не имеет понятия, зачем рассказал об этом, однако реакции Риддла ждёт с неясной смесью волнения и нетерпения. Риддл медлит, что-то обдумывая, а затем вздыхает.
— Нет, Гарри. Твой боггарт принимает форму дементора не потому, что ты боишься страха, а потому что ты боишься неизвестности. Да, эти существа вселяют в людей чувство уныния и безысходности, но боятся их за то, что они являются, если хочешь, олицетворением неизвестности. Никто до сих пор не знает, как они появились и что случается, когда приходит их срок. Если вообще приходит. А самое главное, никто не знает, что на самом деле происходит с человеком, чью душу они забирают. Именно поэтому они так страшат тебя.
Гарри хмурится: о такой интерпретации он не задумывался, и она, несомненно, не лишена смысла. Немного помолчав, он решается спросить:
— А во что превращается ваш боггарт?
Он не надеется услышать ответ, однако после короткой паузы Риддл произносит:
— Я не знаю. Много лет назад, в школе, боггарт превращался в моё мёртвое тело на полу. С тех пор я старался не встречаться с этим существом.
— Вы думаете, сейчас что-то изменилось? — осторожно спрашивает Гарри.
— Всё меняется, — Риддл легко улыбается.
— И вы не хотите узнать, чего боитесь?
— Зачем? — в голосе Риддла появляются холодные нотки. — Зачем знать о собственном страхе?
— Чтобы знать свои слабые места.
— Не путай, Гарри. Слабые места — наши недостатки, а страх — лишь отражение наших эмоций. Зная, чего боишься больше всего на свете, ты не избежишь этого.
— Но ты будешь к этому готов.
— Как я сказал тебе только что, страх — это эмоция. А эмоции нельзя контролировать, к ним нельзя быть готовым. Возьмём, к примеру, тебя. Когда-то, насколько мне известно, ты бился с целой стаей дементоров. Скажи, легче тебе было от осознания того, что перед тобой твой самый главный страх?
— Пожалуй, нет, — задумавшись, отвечает Гарри.
— Тогда какой смысл? Это всё равно что знать время и место собственной смерти. После встречи с боггартом ты начинаешь бояться не того, что он тебе показал и даже не самого страха, а ожидания этого страха. Разве нет?
Гарри усмехается, качая головой, и с улыбкой признаёт:
— В таком случае, моя философия трещит по швам.
— У тебя просто не было времени, чтобы подумать о таких незначительных на фоне событий последних лет вещах. Ты перестал быть доверчивым к людям, однако по-прежнему доверяешь их суждениям.
Чтобы задать следующий вопрос, Гарри даже наклоняется в кресле и зачем-то понижает голос, хотя их никто не слышит.
— А если я доверяю вашим, потому что они кажутся мне разумными и логичными?
Губы Риддла трогает странная тёплая улыбка, а в глазах появляется живой блеск. Однако отвечает он очень серьёзно:
— Если это правда, мне приятно, хотя мне бы не хотелось навязывать тебе своё мнение.
В груди отчего-то поселяется слабое волнующее трепыхание, губы раскрываются сами собой, и с них срываются лишь два еле слышных слова:
— Это правда.
Риддл смотрит бесконечно долго и очень внимательно, словно старается разглядеть что-то на лице Гарри. Он собирается ответить, но тут его внимание привлекает движение сбоку от кресла, и он протягивает руку вниз. Только сейчас Гарри понимает, кого гладил Риддл. Огромная змея, которую он столько раз видел в своих кошмарах, поднимается по ноге хозяина, извиваясь и тихо шипя. Добравшись до верха, она устраивается на спинке кресла, свесив голову и, кажется, с интересом разглядывая Гарри.
— Нагайна… — бормочет он, завороженно глядя в ярко-жёлтые с узкими чёрными щелями глаза. — Как она к вам попала?
— Спроси у неё сам, — усмехается Риддл.
