Он не поворачивает головы, даже когда слышит тихий скрип двери и ровный голос за спиной:
— Никто из моих слуг не осмелился бы явиться ко мне в спальню.
— Я догадался, — тускло отзывается Гарри.
Он ждёт, что Риддл станет отчитывать его, но после долгого молчания тот меняет тему:
— Почему ты сидишь на подоконнике?
— Потому что мне нравится.
Риддл подходит ближе, останавливается рядом и, прислонившись плечом к стене, тоже выглядывает на улицу.
— Почему?
На его губах появляется горькая усмешка. Когда он начинает говорить, не отрываясь от созерцания мглы, его голос звучит бесстрастно и глухо.
— Привычка. В детстве мой кузен смотрел по вечерам телевизор, а мне не разрешали спускаться в гостиную. Поэтому я любил сидеть на подоконнике и смотреть в окно. Надеялся, что хоть что-то изменится. Если не здесь, то хотя бы на улице. И очень радовался, когда начинался дождь. Хоть что-то живое и… — он моргает, откидывая прочь несвязные обрывки детских воспоминаний, вздыхает и поднимает взгляд на Риддла. — Но ведь вам это совсем неинтересно.
— Отчего же? Продолжай.
— Да нечего тут продолжать, — Гарри дёргает плечом. — Я полюбил осень задолго до того, как поступил в Хогвартс. С утра до вечера шёл дождь. Я сидел, смотрел на него и гадал, какой формы капли. Они такие быстрые, невозможно разглядеть. Иногда мне казалось, что они длинные, как сосульки. Потом представлял, что каждая принимает форму какого-нибудь животного. Даже пытался их поймать.
— И как, удавалось? — насмешливо спрашивает Риддл.
— Да, когда мне было пять лет, насобирал полбанки воды, — Гарри коротко смеётся, но потом становится печальным. — Всё равно не вышло разглядеть.
Усмехнувшись, Риддл мягко касается его плеча и отходит к двери.
— Идём, — бросает он от порога, и Гарри удивлённо оборачивается.
— Куда? Я же хотел поговорить с вами.
— Мы уже разговариваем, разве нет? А если ты о том, что случилось три дня назад, то здесь говорить не о чем. Идём.
Риддл выходит из кабинета, и он, поспешно соскочив с подоконника, идёт следом. Они направляются к винтовой лестнице, и только теперь Гарри замечает, что она не заканчивается на пятом этаже, как ему казалось раньше, а уходит ещё выше. Поднявшись вслед за Риддлом, он с удивлением обнаруживает, что лестница выходит на открытую круглую площадку, которую от фасада поместья за крышей не видно. Риддл доходит до парапета и поворачивается. Немного помешкав, Гарри подходит к нему.
Волосы быстро промокают, отяжелевшие длинные пряди липнут к шее и щекам, холодные капли скатываются за шиворот, и Гарри невольно ёжится. Он смотрит на Риддла с лёгким удивлением, совершенно не представляя, зачем он его сюда привёл. Риддл сверлит его странным насмешливым взглядом и снова молчит. На его скулах быстро появляются мокрые точки, и он слегка жмурится, когда влага попадает на ресницы. Наконец уголок его рта плавно ползёт вверх, он взмахивает палочкой, и тут же становится намного тише. Гарри не сразу понимает, что произошло. Сначала ему кажется, что на площадку легло заглушающее заклинание, но, подняв голову вверх, он изумлённо распахивает глаза: Риддл сотворил нечто совсем иное.
Дождь на площадке просто остановился. Многочисленные капли зависли в воздухе, не долетев до земли. Где-то там, в темноте, за парапетом, по-прежнему идёт ливень, но дождь над ними замер, как будто время вокруг замёрзло. Гарри восхищённо разглядывает застывшие капли, протягивает руку к одной из них и осторожно касается кончиком пальца. Капля падает на площадку бесформенной кляксой. Он проводит рукой по нескольким каплям, словно по струнам арфы, и слышит едва различимый звон, когда они сталкиваются с каменным полом.
— Ну и на что похожи капли? — врезается в далёкий шум дождя тихий голос.
Гарри прищуривается, наклоняясь ближе к одной из них, и разочарованно выдыхает:
— Они такие же, как на детских картинках.
— Ты расстроен?
Гарри задумчиво смахивает горсть капель, и в рукав ему затекает маленькая струйка воды.
— Нет. Это самый удивительный дождь, который я только видел.
— Остановившаяся жизнь тоже может быть прекрасной.
Наконец он смотрит Риддлу в глаза, открывает рот, чтобы что-то ответить, но внезапно чувствует, что говорить ему совершенно не хочется. Да и, кажется, не нужно. Крепнет непонятное ощущение правильности: правильно просто стоять напротив Риддла и молчать. Так проходит около минуты. В глазах Риддла появляется что-то странное — что именно, понять не удаётся. Он медленно протягивает руку и дотрагивается до щеки Гарри. Тот замирает и даже задерживает дыхание, когда волна магии медленно расползается по лицу, спускаясь всё ниже. Собрав последние остатки выдержки, Гарри хрипло шепчет, с усилием заставляя онемевшие губы шевелиться:
— Зачем вы это делаете?
Риддл делает шаг вперёд и поддевает его подбородок двумя пальцами, внимательно заглядывая в глаза. У Гарри постепенно закладывает уши, и он скорее читает по губам, чем слышит пугающий ответ:
— Потому что я хочу чувствовать себя живым. Когда я дотрагиваюсь до тебя, я ощущаю в тебе отклик собственной магии.
