Пока игла вонзалась в просвечивающую яснее костей вену - с губ Юу хрипами-стонами выходили тяжелые и темные слова, пытались пробиться за тревожный навалившийся вакуум, пытались удержать на утягивающем ко дну плаву. С внутренней стороны задергивающихся век почему-то полетели сосудчатые стулья, застеленные кровавым картоном, затанцевали обутые в тяжелые сапоги безличные ноги, заулыбались печальные серые клоуны - все как на одно лицо, все с алыми яблоками в пальцах, все в седине, все – один сплошной месяц.
Вот тот, небесный, с днища проглотившего колодца, месяц.
За первым уколом последовал второй, и это уже плохо, это уже почти без надежды, хоть той не оставалось ни на первом, ни на нулевом, и это уже даже не больно.
Кому-то вроде бы стало жалко его, кто-то решил подарить прощающийся провожающий взгляд, и Юу, не поворачивая головы - она сама скатилась на нужный бок, сама упала, сама дернулась конвульсией задравшихся кверху век, - увидел искаженность истинных лиц, снявших с себя битые пробковые маски: какие-то мятые, какие-то слишком простые, слишком спокойные, усталые, по-своему одержимые, по-своему уверенные, что в жизни так просто случается, они к ней не имеют отношения, а, следовательно, не несут ни вины, ни ответственности, ни последствий за принятые накануне решения.
Людские.
Такие людские беспробочные глупые лица.
Тви Чан со своими обидами и черными головешками в потерявших зрачки глазницах: у нее все шприцы между пальцев колышутся китайскими веерами; вот как раз второй погружает в вены убивающий раствор, плачут сжегшие свои книги алхимики, удрученно качает головой поседевшей Агриппа со своего... Какого-какого, говоришь, старик, круга?
Вот просто кто-то. У него Библия в темной обложке, золотой крестик, пальцы впиваются в переплет, рвут страницы, царапают ногтями до длинных белых полос, содравших дешевую краску. Снова крест, мысль о Невинности – на ту ведь всегда слетается падаль, да, Мария? Да, Христос? Полные обветренные губы, быстро-быстро зачитывающие псалмы - не за его упокой, не за какого-то невзрачного ненужного мальчишку-Юу, а за собственную душу, чтобы не успели записать в небесный блокнот да счесть за грех, чтобы напомнить им там, наверху: мы давно уже обманываем тебя, Господь, и верим, что тебе никогда об этом не узнать. И тебя мы тоже обманываем, и на тебя нам тоже наплевать, понимаешь, глупый ты синтетический кусок мяса, который так и не сумел стать хоть кому-то полезным?
Вот совсем уже непонятно кто, но кто-то почему-то знакомый - у него черные длинные волосы, собранные в низкий хвост. У него разрозненная пушистая челка на глаза, а глаза опущены, и ресницы длинные, и кожа белая, и тишина безмолвнее души, и почему-то Юу кажется, что они не встречались, но должны будут встретиться в не таком уж и далеком будущем, которого все-таки не случится: слишком уж знакомый, слишком уж похожий на него этот человек - вон, даже татуировка на левой половине груди, где сердце бьется, стучит, не хочет умирать, но умирает. Как будто бы и правда совсем он, как будто бы вышел, вылез, выбрался изнутри, избегая последнего укола. Он, он, только немножко другой, подросший...
А вот клоун.
Клоун появился незаметно, ниоткуда, просто слетел с вершины колодца павшей звездой, что сияла там все это время, водя доверчивого глупого Юу вокруг когтистого пальца – а он-то и поверил, а он-то и не подумал, что неоткуда в яме взяться звездам, светящимся бляшкам, космосу да планетам.
Клоун сверкнул так ярко, что у проклятой Чан дрогнули руки, третий шприц промазал с веной, впился иглой в тугое мясо, просочился из раны обратно, отверженный, отклоненный, не принятый бездумной закрытой плотью.
У клоуна внутри доведенный до голода зверь, единоличный дьявол, крученые рога, раздвоенные копыта, и когти режут лучше туркменских ножей, и Юу, не успевший в своем медленном погружении толком сморгнуть, с удивлением уставился на кровь - не свою, чужую, такую странную. Много крови, больше даже, чем просто много: фонтаны, струи, ручьи, весь пол, все стены; белые повязанные бинты вокруг глоток, сломанные шеи, хруст костей, красная пена пузырями с губ, вздыбленный мех, далекий принц далекого севера, выкуренный из лесов олень о шести рогах, пусть Юу и все еще не зналось, кто такой этот чертов олень, почему у него слезы, а левый глаз - синий, как небо правильного вымершего Колизея не из глупой книжки, а из настоящей реальности.
Третий затянувшийся шприц, прорвавшись сквозь сутолоку и оттянутое время, все-таки вернулся исподтишка к его венам, вонзился, принес новую боль, только Юу уже больше не орал о ней, не вопил, не проклинал, не бился в истовой попытке убить себя прежде, чем это получится у них - просто смотрел, пока еще мог видеть, просто раздирал губы, смачивая те языком, просто повторял:
- Аллен, Аллен, Аллен...
Наверное, умирал.
