Ступор Тита прошел. На его лице отразился неподдельный ужас. Он, как раненый медведь, неуклюже пополз к Сафару. Я подскочил к ним. Наш верный, надежный товарищ лежал без сознания, ни на что не реагируя. Из его ушей тонкими струйками текла темная кровь.
— Доктора! — проревел я, бросаясь к Сафару. — Где доктор Овсянников? Сюда его, живо!
Тит уже опустился на колени рядом с неподвижным телом, его огромное лицо было искажено чувством безмерной вины. Он неуклюже пытался перевернуть Сафара на спину, что-то бормоча себе под нос.
— Не трогай его! — остановил я его резким окриком.
Вскоре, расталкивая бойцов, к нам подбежал запыхавшийся Овсянников со своей медицинской сумкой. Он тут же опустился на колено, профессиональным движением приподнял веко Сафара, пощупал пульс на шее. Его лицо становилось все более мрачным.
— Страшный удар, Владислав Антонович, — произнес он наконец, выпрямляясь. — Удар воздухом. Тут уж… на все воля Божья. Мозг сотрясен, и кровь из ушей — самый дурной знак.
Увидев растерянность в его глазах, я на мгновение оторопел. Какая нахрен «Божья воля»? Не сразу я вспомнил, что для медицины XIX века тяжелая контузия была, по сути, смертным приговором.
Но я-то знал больше! Память услужливо подбросила картины из другого, прошлого мира — инструктаж перед отправкой в Чад, хриплый голос сержанта-корсиканца, объяснявшего основы военно-полевой медицины.
— Воля Божья подождет, доктор! — Мой голос прозвучал так резко, что Овсянников вздрогнул. — Слушайте меня внимательно. Первое — на бок его, немедленно! — скомандовал я. — Чтобы не захлебнулся, если начнется рвота или язык западет. Аккуратно!
Тит, благодарный за любой приказ, выводящий его из ступора, вместе с доктором бережно перевернул Сафара на правый бок.
— Второе — полный покой. Не трясти, не таскать без нужды. Третье — холод на голову. Найдите тряпки, мочите в ручье и меняйте постоянно. И главное, — я посмотрел прямо в глаза Овсянникову, — никакого спирта в глотку! Ни капли!
Доктор на мгновение замер, в его глазах мелькнула профессиональная обида, но, тут же справившись с собой, он коротко кивнул.
— Все понял, Владислав Антонович. Все будет сделано!
Убедившись, что Сафар в надежных руках, я поднялся, подзывая Софрона.
— Осмотри тут все. Посчитай, чем разжились. И отдели полезное от дурмана.
Старый солдат с самым невозмутимым видом принялся за дело. Он не радовался богатству, а методично, с солдатской дотошностью оценивал захваченное, с точки зрения чистой пользы. Его помощники вскрывали тюки и ящики, вытаскивая на свет рулоны яркого шелка, тяжелые кирпичи прессованного чая, мешки с табаком и несколько бочонков с байцзю — самогонкой из гаоляна, от которой по воздуху поплыл сивушный дух. В отдельном, окованном железом ларце нашлись липкие, черные шарики опиума.
— Дурман, — глухо произнес Софрон, брезгливо ткнув в ларец носком сапога. — Это зло сжечь. Немедленно. Чтобы соблазна ни у кого не было!
— Нет, отдай доктору, — возразил я. — Пойдет на обезболивание.
Тут наше внимание привлекли крики. Тайпины, торжествуя, выволокли из одной из уцелевших фанз двоих пленных. Контраст между ними был разительным. Первый — матерый, жилистый хунхуз с перебитой ногой. Он лежал на земле, как волк в капкане, сплевывал кровью и смотрел на нас с неукротимой ненавистью. Второй был его полной противоположностью: пухлый, изнеженный китаец, чей дорогой шелковый халат цвета индиго был теперь запачкан грязью, кровью и, судя по всему, мочой. Тайпины скалили зубы и, чуть не приплясывая, начали прикручивать этих двоих к слегам.
Я подозвал Лян Фу.
— Вы что тут затеяли?
— Хотим сжечь слуг демонов! — спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, ответил он.
— Нет, погоди! С этим еще успеется. Сначала спроси его, — я кивнул на хунхуза, — где главный прииск Тулишэна.
Лян Фу задал вопрос. В ответ пленный лишь оскалился и выкрикнул короткое, злобное проклятие.
— Говорит, что скорее сдохнет, — бесстрастно перевел Лян Фу.
— Его желание — закон, — безразлично бросил я. — Прикончите. Только давай без этих ваших причуд: перережьте глотку, да и все.
Теперь все взгляды обратились к толстяку. Он затрясся всем телом, упал на колени, что-то залепетав. Нда, этот боров — явно не боец. А значит, с ним можно иметь дело!
Подойдя поближе, я опустился рядом на корточки, попутно удостоверившись, что угадал насчет мочи.
— Лян Фу, скажи ему, что я вижу — он не боец. Возможно, нам есть о чем поговорить: пока мы разговариваем, он хотя бы остается в живых. Пусть для начала расскажет, кто он такой!
Когда Лян Фу перевел, толстяк заговорил на своем тарабарском наречии — быстро, испуганно и часто.
— Он приказчик Тулишена, — пояснил Лян Фу.
