— Отлично! А теперь, — я понизил голос, — скажи ему вот что. Пусть посмотрит на твоих людей. На тех, кто еще вчера носил колодки. Они помнят бамбуковые палки. И помнят лица тех, кто отдавал приказы. Спроси его, что, по его мнению, они сделают с человеком в шелковом халате, который вел учет их страданий? Может, сдерут с живого кожу и отправят на муравейник? Или придумают что-то поинтереснее? Скажи, если он не будет говорить, с ним в ближайшее время случится много очень плохих вещей. У него воображения не хватит представить, что именно с ним сделают!
Лян Фу переводил медленно, вкладывая в каждое слово холодную, концентрированную ярость. Ужас затопил неглубокие глаза приказчика. Он забился в рыданиях, размазывая по лицу слезы и грязь, и вновь чего-то заговорил — быстро, сбиваясь и всхлипывая.
Лян Фу слушал, а затем повернулся ко мне.
— Этот маньчжурский яо нунцай[3], готов рассказать тебе все, что знает!
— Где у его хозяина золотые прииски? — недобро усмехнувшись, спросил я.
Лян Фу коротко перевел. Толстяк, заливаясь слезами, начало что-то долго и горячо говорить.
Глядя в лицо Лян Фу, я пытался угадать суть ответа. Поначалу командир тайпинов хмурился, и я уж было подумал, что этот жирный хрен ничего не знает. Жаль! Это, в общем-то, не беда: ведь среди освобожденных нами на прииске рабов есть те, кто бывал там. Так или иначе дорогу мы найдем.
Плохо другое — ведь за отказ от сотрудничества я пообещал толстяку спустить с него шкуру и прочие анальные кары. А нарушать обещания нехорошо… Но и отдавать этого дурака на пытки мне тоже не хотелось. Никогда таким не занимался и не собираюсь начинать!
Но тут лицо Лян Фу прояснилось.
— Он говорит, что главный прииск Тулишэня — высоко в горах, в верховьях этой самой реки Мохэ. Продовольствие туда доставляют тайными тропами через перевалы Хинганского хребта. Говорит, на том прииске не меньше сотни охранников и почти восемьсот рабов.
Приказчик снова что-то отчаянно закричал, тыча в себя пальцем.
— И еще, — добавил Лян Фу. — Он говорит, что знает эти тайные тропы. И готов нас провести, чтобы спасти свою жизнь.
[1]Руби нечисть, истребляй зло.
[2]Смерть демонам.
[3]Раб демонов — (кит.).
Глава 21
Бой окончился, но покоя нам это не принесло. До самой ночи захваченный импань гудел, как растревоженный улей. Одни шарили по фанзам, выискивая провиант и спрятавшихся хунхузов, другие, матерясь, перевязывали раны. А я, чувствуя, как адреналин в жилах постепенно сменяется свинцовой усталостью, начал наводить порядок.
— Ворота! — рявкнул я на бойцов. — Ставьте их обратно! Подпирайте чем угодно — бревнами, телегами, хоть трупами, если надо! Надо восстановить укрепления! Чтобы к ночи эта дыра была закрыта!
По глинобитной стене уже бегали дозорные. Их взгляды цеплялись за каждую кочку, каждый куст в этой чужой маньчжурской степи. Земля будто сама следила за нами, молчала и ждала.
Я машинально оглядел поле, подсчитывая потери — старая военная привычка. Цена победы оказалась тяжелой. В стремительной схватке на пристани и в бешеной перестрелке в узких проулках мы потеряли троих тайпинов, сражавшихся как одержимые, и одного из своих — Осипа, тихого, надежного мужика из каторжанской артели.
Живые пытались навести порядок в этом царстве смерти, а мертвые требовали своего. Ко мне подошел Лян Фу. Его лицо было в копоти и чужой крови.
— Тай-пен, — негромко сказал он. — Мои братья пали. Мы, как и ты, верим в Небесного Отца и хороним по его закону. Но боимся, что их могилы осквернят. Демоны еще рыщут здесь. Духи братьев не обретут покой. Дай нам отнести их подальше и похоронить в тайном месте.
На эту просьбу я не мог отказать.
— Делай, Лян Фу. Они заслуживает покоя. Подберите место понадежнее, чтоб никто не нашел их могилы.
В стороне, в небольшой березовой роще, тайпины устроили свое прощание. Опустили тела в неглубокие могилы и, шепча молитвы, укрыли их землей. Листва тихо шуршала, словно тоже молилась вместе с ними. Простой, но крепкий ритуал. Их братство держалось даже перед лицом смерти на чужбине.
Нам же предстояло позаботиться о теле Осипа. Подойдя к нему, распростертому у причала, я долго смотрел в его на удивление умиротворенное лицо. Тяжело провожать своих людей… И раз уж даже тайпины так беспокоятся о своих покойниках, то мне и подавно стоит принять меры к тому, чтобы вечный сон русского воина никто не тревожил. Позвав Софрона, я приказал:
— Подготовьте Осипа. Обмойте тело, оденьте в чистую рубаху, заверните в рогожу покрепче и грузите в джонку. Он поплывет обратно с лодками.
— Обратно? — удивился Софрон.
— Он погиб за нас, — жестко произнес я. — И я не оставлю его гнить в этой дыре. Его похоронят дома, в русской земле.
Вскоре захваченные джонки были готовы к отплытию. Они должны были привезти «второй эшелон» нашей маленькой армии — нанайцев и казаков. На борту — тело Осипа, мои приказы для тех, кто остался на прииске, и вести о нашей победе. Они отчалили, и вскоре лодки превратились в крошечные точки на широком Амуре. Этот скорбный караван связывал нас с домом тонкой ниткой.
