По его сбивчивому, торопливому рассказу перед нами начала вырисовываться удивительная картина. Наша дерзкая атака на Силинцзы, самое сердце разбойничьей империи, произвела эффект разорвавшейся бомбы. Система, державшаяся на страхе и силе, дала трещину. На двух дальних приисках, самых маленьких и слабо охраняемых, хунхузы, услышав, что гнездо разорено, а хозяин сбежал, просто ударились в панику. Бросив все, они разбежались по горам, пытаясь спасти свои шкуры. Рабы же, воспользовавшись моментом, перебили оставшихся надсмотрщиков и тоже ушли — кто в горы, кто в степь, кто куда. Там теперь царили хаос и запустение.
Но на двух центральных, самых больших и богатых приисках — «Золотом Драконе» и «Тигровом Зубе» — все было иначе. Туда, как мухи на мед, слетелись все уцелевшие после штурма Силинцзы. Самые верные, самые жестокие и отчаянные головорезы Тулишэня сбились в одну стаю. Они укрепили штольни, выставили засады, превратив прииски в настоящие волчьи логова.
— Они не бегут, — закончил свой рассказ Сяо Ма. — Они ждут. И они очень злы.
До пятого, самого главного прииска, где, по слухам, находился личный склад Тулишэня, разведчики так и не добрались. Все тропы, ведущие туда, были намертво перекрыты усиленными патрулями.
Я слушал его, и во мне боролись два чувства. Радость от того, что империя Тулишэня начала гнить и рассыпаться сама по себе. И понимание того, что ядро этой гнили — самые отборные, самые безжалостные убийцы — теперь собралось в одном месте, готовое к последнему, смертельному бою. Враг был ослаблен, но одновременно стал и гораздо опаснее.
Больше ждать было нечего. Разведка дала нам ясную картину: враг расколот, часть его рассеяна, но ядро, самое злое и крепкое, ждет нас. Медлить — значит дать им время опомниться, перегруппироваться, возможно, даже получить подкрепление. Я отдал приказ выступать немедленно.
Оставив в Силинцзы крепкий смешанный гарнизон под началом Левицкого и Софрона — людей, которым я с легким сердцем мог доверить наш тыл, — я повел свой сводный ударный кулак в горы.
Путь оказался куда тяжелее, чем представлялось. Широкая дорога, накатанная арбами, осталась позади, сменившись узкой, едва заметной тропой. Она змеилась вдоль русла реки Мохэ, то ныряя в сырые, поросшие мхом ущелья, то карабкаясь по крутым каменистым склонам. Повозки вскоре пришлось оставить — их колеса то и дело застревали между валунами. Провиант перегрузили на спины верблюдов и лошадей. Но даже животным пришлось тяжело — они скользили и падали на крутых подъемах. Особенно сильно досталось верблюдам — ведь их копыта не были подкованы. Приходилось то и дело развьючивать их и буквально на руках общими усилиями протаскивать через самые гиблые места.
Река, наш единственный ориентир, несла свои мутные, желтоватые воды с яростным ревом. То и дело ее русло преграждали каменистые пороги, и тогда Мохэ вскипала, превращаясь в бурлящий, пенистый поток. Казаки и мои каторжане, глядя на этот дикий, необузданный нрав и цвет воды, тут же окрестили ее по-своему — Желтугой.
На одном из привалов Тит, разглядывая мутную воду, с сомнением покачал головой.
— И вот в этой желтой мути они золото ищут? — проворчал он. — Странные люди эти китайцы.
Но чем дальше мы углублялись в горы, тем меньше оставалось времени на подобные рассуждения. Тропа становилась все хуже. Несколько раз нам приходилось перебираться через осыпи, где живые камни то и дело срывались из-под ног, грозя увлечь за собой в кипящую воду Желтуги. Шли медленно, растянувшись длинной, усталой цепью, и чувствовали, как эти дикие, безлюдные горы смотрят на нас с холодным, вечным безразличием
Первый прииск, до которого мы добрались, встретил нас гробовой тишиной. Разведчик не соврал. Когда мы вошли в лагерь, тот встретил нас гробовой тишиной. Это было мрачное, унылое место, прилепившееся к склону горы, словно осиное гнездо. В центре стояло несколько длинных, приземистых бараков-фанз, сколоченных из грубых, почерневших от времени досок, с крышами, крытыми дранкой и дерном. Двери были распахнуты настежь, внутри — перевернутые нары, разбросанное тряпье и пустые чашки. Возле бараков виднелся большой, крепко сбитый амбар с сорванным замком. Заглянув внутрь, я увидел лишь рассыпанный по полу рис да пару пустых мешков — все ценное хунхузы, видимо, успели забрать с собой.
Но самое жуткое строение стояло особняком, чуть в стороне. Оно было сложено не из досок, а из дикого камня, и больше походило на звериную клетку, чем на человеческое жилище. Толстая, обитая железом дверь и крохотные, зарешеченные оконца под самой крышей не оставляли сомнений — это была тюрьма, карцер для провинившихся рабов. Дверь была открыта. Внутри, в полумраке, стоял тяжелый, кислый смрад. На земляном полу валялись ржавые цепи и сломанные колодки. Рядом с тюрьмой нашлась и полузасыпанная яма, полная человеческих костей. Сюда сбрасывали умерших от побоев рабов.
