Он нагнулся и выволок изваяние из-под груды тел. Ему пришлось приложить всю свою силу, чтобы освободить статую от руки мертвого старика, сжимавшего ее. Он и после смерти не желал расстаться со своим сокровищем, ибо Турлох осознал, что именно из-за этого изваяния сражались и погибли все до одного смуглые люди. Они могли бы разбежаться в разные стороны и уйти от погони, но это значило бы оставить статую датчанам. Они выбрали смерть. Турлох покачал головой; ненависть к викингам, накопленная за годы диких злодейств и набегов северян, никогда не покидала его, он был одержим этой ненавистью, нередко доводящей его до припадков безумной ярости. В его сердце, огрубевшем сердце воина, не было места для жалости к ненавистным врагам, и вид этих датчан, лежащих бездыханными у его ног, наполнял душу свирепой радостью. И все же он чувствовал, что его ненависть - ничто в сравнении с той силой, что двигала смуглыми людьми. Их действия диктовал какой-то исступленной верой, более глубокой, чем его ненависть к врагам, да и гораздо более древней. Даже в мертвецах чувствовалась древность - не старость, но древность исчезнувших племен и народов, живших в незапамятные времена. Глядя на них, он словно перенесся в давно прошедшие времена варварства; а эта статуя…
Ирландец нагнулся и, обхватив ее, попытался поднять. Удивительно - он ожидал, что она будет очень тяжелой, но статуя как будто бы сделана из легкого дерева. Сначала он подумал, что она отлита из стали потом решил, что это камень, но особой породы; он чувствовал, что такого камня не найти ни на Британских островах, ни в других частях известного ему мира. Ибо, подобно мертвым телам вокруг него, изваяние было окутано древностью. Его поверхность была гладкой, как будто статуя вышла из-под резца скульптора только вчера, и все же она выглядела как воплощение древности. Статуя изображала мужчину, стать, и лицом походившего на мертвецов, сгрудившихся вокруг нее. Но это; было нечто большее, чем просто изображение соплеменника. Турлох чувствовал, что такой человек жил когда-то, и скульптор, конечно, работал с натуры. Ему удалось вдохнуть жизнь в камень. Могучая грудь и широкий разворот плеч, сильные руки, черты лица выдавали твердость и мужество. Выдающийся подбородок, прямой нос, высокий лоб - все указывало на могучий ум, бесстрашие, несгибаемую волю. "Конечно, он был королем или богом этого племени", - подумал Турлох. Но на голове его не было короны; вся одежда состояла из набедренной повязки, так искусно вырезанной на камне, что видна была каждая складка.
- Это был их бог, - задумчиво произнес Турлох, озираясь по сторонам. - Они бежали, спасаясь от датчан, но приняли бой погибли за своего бога. Что это за люди? Откуда пришли? Куда направлялись?
Он стоял, опираясь на боевой топор, и странное чувство овладело им. Перед ним словно открылось бесконечное море пространства и времени; непостижимые, вечные пути, по которым странствует человеческий род, и людские волны, что накатывают в дни прилива и уносятся прочь, когда наступает пора. Жизнь- дверь между неизвестными, темными мирами, и кто знает, сколько людей разных племен с их надеждами и страхами, любовью и ненавистью, прошли через эту дверь в своем странствии от одного царства мрака к другому? Турлох глубоко вздохнул. В нем проснулась свойственная каждому ирландцу тайная тоска по былому.
- Ты был королем когда-то, Черный Человек, - произнес он, обращаясь к безмолвному изваянию. - Быть может, ты был богом и правил всем миром. Твои люди давно исчезли, как теперь исчезает мой род. Ибо ты наверняка был повелителем людей кремня, племени, истребленного моими кельтскими предками. Что ж, то был наш день, а теперь мы уходим так же, как вы. Эта датчане, что лежат у твоих ног, теперь теснят нас. Скоро придет их день, но и они уйдут когда-нибудь. А ты, Черный Человек, кто бы ты ни был - король, бог или дьявол, ты отправишься со мной. Потому что я чувствую, ты принесешь мне удачу; только удача может помочь мне, когда я доберусь до Хельни, Черный Человек!
Турлох надежно закрепил статую на носу лодки. Он снова плыл по морю. Небо опять стало свинцовым, и, словно дротики, что ранят и жгут кожу, летели снежные вихри. Волны несли серые кристаллы льда, а ветры, завывая, били в борта лодки. Но в сердце Турлоха не было страха. Никогда еще за все время пути лодка не повиновалась ему так, как сейчас, изрезая волны, прорывая Плотную завесу снега неслась она вперед, и далкассийцу казалось, что Черный Человек помогает ему. Ибо если бы не его покровительство, он, конечно, уже сто раз потонул бы. Правя лодкой, Турлох использовал все свое, умение; словно чья-то невидимая рука вместе с ним держала весло, направляла румпель, помогала ставить парус.
