– Ух, е… – Петруха клацнул челюстью, захлопал широко испуганными глазами. «Хорошо, что боится, – подумал Субботин. – Только дурак не боится». Он тоже засек пулеметчика – в ямке засел, на краю ельника. Выпустил прерывистую очередь, стал дожидаться, пока Петруха, не выходя из положения «плашмя», сменит ленту. Пулеметчика, похоже, зацепил: тряслись ветки, кто-то за пятки оттаскивал раненого. Но враги уже подбирались: трое или четверо охватом крались по лесу, остальные осваивали скалы – перебегали, прикрывая шальными выстрелами товарищей. Кто-то предпринял попытку вскарабкаться на скалу, но попытка не прошла – скалолаз свалился на руки товарищей. Другому повезло больше – зацепился за край, подтянулся, залег на верхотуре.
– Все, Субботин, порезвились! – прорычал Хламов. – Гони «максимку» и кыш отсюда – оба! Как дети малые…
Действительно, хватит играть в благородство. Чай, не офицеры с их архаичным понятием долга и совести. Смерти Субботин не боялся, но задавался резонным вопросом: а нужна ли она сейчас?
– Держи… – он перекатился, таща за рукоятку дымящийся от перегрева пулемет. Спрыгнул с камня, стараясь не смотреть в глаза товарищу. За Субботиным слетел Петруха, побежали в лес, до которого рукой было подать…
Они бежали по сгущающимся сумеркам, буксуя в грязевых «ваннах», не замечая моросящего дождя. Молчали, берегли дыхание. За спиной разгоралась стрельба. Нестройные залпы трехлинеек, потрескивал «максимка». Потом все стихло, и над тайгой воцарилось безмолвие. Только дождик шумел по кустам.
– Не могу больше, Яков Михайлович… – Петруха задыхался. Сапог застрял в колдобине, он не смог оторвать подошву, рухнул носом в грязь.
– Давай, Петруха, поднатужься, бежим до темноты, херня осталась… – он выдирал за шиворот паренька, подталкивал коленкой. – Ишь, размечтался, поди, что на себе потащу, буду просить не умирать…
Колея уже не просматривалась. Они брели по грязи, продирались через жгучие кустарники.
– Шабаш, Петруха, ночуем… – прохрипел Субботин, сворачивая в лес. – И учти, до рассвета нужно подняться… Не поднимемся – голову откручу. Будешь у меня ответственным за время…
Они уснули в сырой ложбине под сенью старых елей, нагребя под себя сырые лапы. Очнулся Субботин от собственного надрывного кашля. Петруха возился, кряхтел, плевался матерными словами. Кромешной темени уже не было – тяжелая серость просачивалась сквозь разрывы в ветвях. Страх ударил в темечко, но, выбравшись на тропу, успокоились: не прошли еще белые. Откладываются партизанские действия…
Своих они догнали на втором часу марш-броска: треснуло колесо на замыкающей подводе, народ ругался, потный Птицын, немного знакомый с плотницким делом, пытался ликвидировать неисправность. Кто-то пальнул, приняв своих за белых. Пуля, по счастью, влетела в дупло, проделав лесному обитателю дополнительное оконце.
– Смотри, куда стреляешь, идиот! – завопил Петруха, грозя чекисту кулаком, словно средоточию всей мировой буржуазии. Лева Рыбский, которого сильно угнетало чувство ответственности, бросился к Субботину, крича от радости:
– Живые, Яков Михайлович!
– Не все, Лева… – Субботин в изнеможении облокотился на подводу. – Хламов прикрывал – нет его больше… Почему стоим?
– Готово, – возвестил Птицын, швыряя в телегу ржавый молоток, – можно ехать. Но сильно не гнать, товарищ командир, – тогда точно хана…
Он обозрел свое редеющее войско. Одичали вконец за три недели скитаний. Небритые, рваные, страшные. Грязь въелась в кожу и одежду. В глазах – болотное равнодушие. Из двух дюжин сотрудников иркутской ВЧК, лично отобранных Субботиным, уцелели шестнадцать – что, с одной стороны, прискорбно, а с другой – вполне способный отряд.
– Мужики, – устало возвестил Субботин, – белые на пятках. У них такие же подводы, правда, пустые. Возможно, с ранеными. Кавалерия была – да вся пропала. Полагаю, их штыков сорок, вооружены винтовками и ручными пулеметами. Впереди охранение, поэтому врасплох застать не сможем. Надо уходить и как зеницу ока беречь груз. Вопросы?
Вопросов не было. Он сумрачно смотрел на своих людей, пытаясь определить, кто из соратников способен на измену. Не дрова везут, людскую корысть никто не отменял. Что он знал о них – мобилизованных впопыхах, на основе первого впечатления? Интуиция дремала, усталость гнула к земле, меньше всего хотелось думать о предательстве. Возница щелкнул кнутом – обоз со скрипом двинулся дальше, огибая по краю лога обширный осинник…
