Последующие двое суток стали сущим кошмаром. Чекисты отрывались от отряда Волынцева, и снова тот висел на хвосте. Дважды передовой дозор вступал в перестрелки с арьергардом Субботина, но не мог его смять. Человек десять пытались углубиться в тайгу, намереваясь ударить с фланга, завязли в буреломе и выбежали на Арцевича, который с пулеметом лежал за поваленным деревом. Невозмутимости этого сотрудника позавидовал бы сам Будда. Атакующие откатились в чащу, оставив на опушке троих, да там и увязли, предпочтя дожидаться подхода основных сил. Погиб Черкасов – слесарь из Иркутского локомотивного депо, одним из первых пришедший на работу в ВЧК: помогал Арцевичу откатывать «максима» и упал, сраженный в затылок. Подоспел Кулешов, и, пока погоня парилась в замешательстве, совместными усилиями нагнали обоз. Пулемет взгромоздили на замыкающую подводу, обложили вьюками и периодически постреливали по чаще – благо лент с патронами было припасено.
И снова состязание в скорости. Трясущийся от страха Ковригин прилежно исполнял роль Сусанина – отряд углублялся в необитаемую глушь. Характер местности менялся. Лесистые холмы чередовались травянистыми низинами. Временами чаща разбегалась, оставалась заросшая кустами равнина, по которой легко и непринужденно разлетались пули. Временами вырастали скалы – бугристые, всевозможных габаритов и очертаний. А потом тропа, по которой вел людей проводник, стала петлять. Сворачивала на восток, тянулась прямо, уходя в крутой извив – на запад; вновь простиралась меж гигантских валунов, висящих, как дамоклов меч, и не дающих никуда свернуть. Поздновато оценили чекисты опасность такого поведения дороги. По прямой убегающих и догоняющих иногда разделял лишь скалистый барьер, на который, проявив сноровку, несложно забраться. Что и сделали белые, водрузив пулемет на гребень скалы! Красные появились на отрезке саженей в тридцать, чего и хватило для учинения побоища. Слава богу, запасные лошадки, которых вели в хвосте, под обстрел не попали. Длинная очередь пропорола колонну! Начался хаос. Ныряя под подводу, Субботин видел, как упал прошитый «проводник» Ковригин. Отмучился… Латынский хлестнул всхрапнувшую лошадь, выводя подводу из-под обстрела. Субботин выкатился из-под наезжающего колеса, укрылся за удачно подвернувшимся булыжником. Клацнул затвором Рафинович, выронил винтовку, лицо окрасилось. Хрустнула оглобля – Петруха Макаров махнул через обеих лошадок, зарылся в кустарник. Свинцовый ураган крошил вторую повозку. Павшие лошади конвульсивно дергались в грязи, падали люди, не успевшие разбежаться. «Потери жуткие», – машинально оценил Субботин. Вялых, Ахматулин, Евсюков, Масалкин, рыжий Алцис… Оставшийся без пулемета Сенька Гальперин схватил винтовку убитого Рафиновича, успел пальнуть по гребню, над которым скалились и что-то орали вражьи головы. Схватился за живот, рухнул под телегу. Завопил болотной выпью Птицын, трясясь, как марионетка на веревочке… Песок скрипел на зубах – проклиная все на свете, Субботин высунулся из-за булыжника, нацелив «маузер» на пулеметчика, который продолжал отвязно строчить. Мушка плясала перед глазами, пули пролетали мимо, не причиняя вреда ублюдку…
В суматохе никто не видел, как Арцевич в обнимку с пулеметом скатился с задника подводы, распластался за плоским валуном. Пулеметом этот невозмутимый семит – когда-то подрабатывающий в красноярской филармонии – владел не хуже, чем в юности роялем. Хватило пары очередей. Белый пулеметчик ткнулся козырьком в скалу, слетела фуражка. Накренился пулемет – ухнул за фуражкой. Уцелевшие сползли. А дальше трудились в лихорадочной спешке. Кто-то вытащил из-под телеги Гальперина, другие выпрягали павших лошадей. Поднатужились все, кто выжил, откатили подводу, впрягали запасных, которые трясли гривами и тревожно ржали. Дважды на гребень выползали белые, дважды Арцевич сбивал их точными очередями. Попытки вмешаться вскоре прекратились, появилось резонное опасение, что противник просто кинется вдогонку – проскочит гряду, одолеет поворот и задавит подавляющим числом.
– Быстрее, мужики, быстрее… – умолял Субботин.
– Яков Михайлович! – осенило Петруху Макарова. – Давайте гранаты, я их задержу!
Другой возможности стряхнуть с хвоста белую нечисть уже, похоже, не оставалось. А что Петрухе – была бы задница, а приключения найдутся.
– Держи! – он выкопал из соломы парусиновый подсумок с неприкосновенным запасом. Экономия неуместна – слишком многих потеряли. И все же одну гранату он оставил себе – сунул под тужурку, где имелся потайной, но вместительный карман.
Петруха швырнул карабин на подводу, обнял подсумок, побежал вдоль гребня. Не верящий ни в бога, ни в черта, как ни норовили в детстве привить религиозное послушание – а тут вдруг стал неистово молиться, и слова подходящие вдруг откуда-то нашлись: помилуй же грешного, спаси, сохрани… Отбежал саженей на семьдесят, обернулся – обоз со скрипом уходил в поворот, на гребне никого не было – полез на скалу, прижимаясь грудиной к шершавому камню…
