— Свободен.
— На, отпили мне. Только смотри: семь восьмых дюйма, тютельку в тютельку. Вон ножовка и аршин.
Лазарька зажимает пластинку в тиски (этому он научился у отца, в Грушках), делает метку и пилит.
— Стоишь неправильно! Кто так держит ножовку?
Петр показывает, как надо стоять, держать ножовку.
— Дышать будешь ровней! И хребет не свернешь!
Лазарька отпиливает и тщательно выверяет длину.
Потом получает новую работу. Как хочется все-все знать! Вот Александр Иванович каждый день стоит над своей машиной, складывает, разбирает. Работа не клеится — это Лазарьке видно. Его не надуешь! Работа просто не клеится!
— Что это ваш папаша все думает? — робко спрашивает Лазарька, наклонившись к Петру. (У старика, несмотря на преклонный возраст, хороший слух).
Петр усмехается.
— Разве нельзя сказать? Секретное? — еще тише спрашивает он и в голосе звучит: «Мне довериться можно... Я сам потерпел... Еще как потерпел. Разве не знаете?..»
— Перпетуум мобиле! Понял? Перпетуум...
Нет, видно Лазарьке никогда не понять, что это такое.
— Когда-нибудь поймешь!.. — и снова усмешка.
В субботу вечером мастерская закрывается в пять часов. Лазарька и Александр Иванович идут в баню, держа под мышками плоские побелевшие веники. В воскресенье мастерская закрыта на весь день. Лазарька свободен.
Что можно делать в воскресенье, если ты свободен? Если тебе одиннадцать лет? Если ты не в реальном училище? И если ты в Одессе?
Осень. Синие лужи на тротуаре. Корабликами плавают жилистые листья. Лазарька идет к «утюжку»: Старопортофранковская и Ямская сходятся углом. Вот он на Соборной площади. Черный итальянец в большой соломенной шляпе подводит к ограде собора шоколадного цвета пони, запряженного в лакированный фаэтончик. После церковной службы разодетым в шелковые костюмчики детям хочется покататься. Отцы вынимают кошельки, похожие на лежалые дыньки, а дети усаживаются в фаэтончики. Передний берет возжи и кнут, итальянец гладит пони по замшевой губе и, держа под уздцы, ведет лошадку по кругу. За это надо заплатить пять копеек. Лазарька заметил, что мальчики всегда просились на козлы, хотели быть «кучерами», а девочки — «господами». Когда фаэтончик трогался с места, папы и мамы помахивали детям платочками и делали ручкой — до свидания! После благополучного возвращения трогательная встреча.
Конечно, один раз и ему хотелось бы прокатиться...
На рынке — «монополька». Возле крыльца полно люда, в руках у мужчин блестят бутылки. Бородачи умело выбивают пахучие пробки. Женщины с пятнистыми лицами и выпуклыми животами тянут муженьков за полы. Мужья отмахиваются от жен, как от мух, пробираются к дверям «монопольки», протягивают к проволочной сетке руки. Там, на полках, стоят большие и маленькие бутылки с голубой на вид водкой. У крыльца старушки греют на треножниках и кирпичах картофель, черные ломти печенки.
Потолкавшись на Соборной площади и на рынке, он возвращается на Ямскую, переходит улицу, оставляет позади кирху и вступает в узкий тихий переулок. Тонкие тополи выстроились в два ряда, под каждым деревом — круг из листьев.
Вот и все. Лютеранский переулок.
Лазарька смотрит на крыльцо, на плотно закрытую дверь, на окна. Нижние стекла заклеены цветной бумагой (чтобы нельзя было знать, что там, за стеклами, делается).
Воскресенье. В реальном училище уроков нет. Лазарька знает, когда реалисты приходят и когда уходят. Если бы позволили, он нашел бы и гимнастический зал, и коридор, и класс, в котором решал задачу и писал диктант. Лазарька отлично помнит все. Такое не забывается. И все воскресает вновь.
...Местечко. Маленькое. Тихое. Пыльная дорога.
Вот дымящаяся кузница. Звонкие удары плывут навстречу. Отец, согнувшись, держит на коленях, прикрытых мешком, лошадиную ногу и ножом срезает зеленые пластинки. Синяя толстая подкова лежит иа кругу, серебристая стертая подковка валяется на земле. Дядька суетится возле отца, подает то клещи, то молоток. Гвозди с плоскими головками и плоским телом лежат в жестянке от монпансье.
— Давай, Панас! — говорит отец, и Панас тянет синюю подкову.
— Давай ухнали́!
Отец прикладывает подкову к зеленому копыту лошади, затем закопченная рука его наощупь выбирает ухналь и вбивает молотком в копыто. Лошадь пятится назад, но отец крепко держит ее ногу на своем колене. Гвоздь легко вбивается. Одним ударом. Острый кончик уже торчит из копыта. Стукнет — и кончик загнут. Одна нога подкована, теперь вторая. Из-под ножа летят сначала заскорузлые потрескавшиеся куски копыта; черный цвет сменяется серым, пластинки становятся тоньше, и вот, как на первой ноге,— зеленое податливое копыто. Лазарька поднимает роговую пластинку. Если бы позволили, он приходил бы сюда каждый день. И уроки успевал бы делать. Но мама не хочет. «Ты должен быть доктором!» — говорит она.
Мальчик ставит на землю кувшинчик с молоком, кладет кусок хлеба, завернутый в марлю.
Отец вытирает руки о прожженный фартук, вынимает красный носовой платок, проводит по лицу, бороде. У отца волосы растут всюду, даже на скулах и на ушах, черные, густые.
— Скажешь маме спасибо. Уроки сделал?
— Сделал.
