Он любил ее тем сильней, чем больше понимал, что не может покорить ее, сломить сопротивления. Его приводило в бешенство, что она, студентка, находилась среди юношей, обращавшихся с ней запросто, как с товарищем, говоривших ей «ты», что у нее были свои, отдельные от него интересы, что она играла с институтскими товарищами в волейбол, участвовала в товарищеских состязаниях, одевалась в тугую майку и байковые широкие штаны, в самодельные тапочки, как сокурсницы. Его бесило все — ее жизнерадостность, смех, улыбки, внимание к другим.
Он измучил ее подозрениями, упреками и добился того, что она, в конце концов, ушла с третьего курса. И вот она — «просто скучающая дама... Безделушка в доме...»
Годы шли, обходя ее, она могла хоть сейчас сесть за учебу, играть в тапочках и майке в волейбол, могла, но не имела права. Штрикер связал ее жизнь, хотя и не покорил душу.
Да, ей казалось, что она оставалась прежней, все как бы застыло на том двадцатом, но это было не так. Прошло десять, мучительных десять лет.
На проспекте Карла Маркса звонил трамвай — его остановка находилась близ горного. Анна Петровна в минуты тоски ходила из комнаты в комнату, отбрасывала занавес, смотрела на Октябрьскую площадь, на свет фонаря, на Исторический музей.
Напротив, через проспект, в многоэтажном доме жили студентки металлургического и горного институтов. Утром и перед сном молодежь занималась физкультурой. Днем к юношам приходили девушки, студенты усаживались за стол и подолгу не отрывались от книг, от чертежных досок. Иногда она брала бинокль и смотрела по очереди в каждое окно. «У них жизнь. У них будущее. У меня ничего...»
Однажды она увидела в окно юношу, который привлек ее внимание. Это был Митя Шахов. Он также заметил молодую женщину. Они виделись почти каждый день в одно и то же, примерно, время после лекций и даже улыбались друг другу на расстоянии, но никто из них не сделал шага, чтобы познакомиться.
— Я получил приглашение в Москву, на совещание! — сказал жене Генрих Карлович, целуя руку.— Может быть, поедем вместе?
Отняв руку, Анна Петровна пожала плечами.
Штрикер был радостно возбужден и не скрывал торжества: именное приглашение на совещание в ВСНХ его, специалиста-сталеплавильщика, чего-нибудь да стоило!
Это случилось в конце лета 1930, после назначения Григория Константиновича Орджоникидзе председателем ВСНХ.
— В Москву? — Анна Петровна зевнула. — Как хочешь.
Излучая солнечное тепло, полученное на южном море, Анна Петровна, загорелая, желанная, в домашнем легком платье, казалась красивой как никогда. И это безразличие ее сейчас, в минуту радостного возбуждения, было особенно обидно. Он отбросил плюшевый альбом с фотографиями на диван и нервно заходил по гостиной. Анна Петровна отошла к окну.
— Анна, — сказал он дрожащим голосом, — мы не раз говорили о наших отношениях...
— Что ты хочешь от меня?
— Анна! Объяснимся, наконец, начистоту. Поговорим серьезно. Я не могу больше... Каждый день живешь в ожидании чего-то непоправимого. Так с ума можно сойти...
— О, боже... — она непритворно вздохнула. — Когда это кончится...
— Нам надо решить раз навсегда, как быть и что делать. На мне живого места нет. Все превратилось в нарыв. В сплошной нарыв...
— Оставь этот тон. Ты повторяешь Каренина.
— К сожалению, я повторяю самого себя.
Он заходил из угла в угол, красный, с налившимися кровью глазами. Кончиком башмака Штрикер нечаянно зацепился за ковер. Анне Петровне хотелось разгладить складку, ей неприятен был малейший беспорядок в квартире, скомканные или задранные дорожки, неубранная постель, но в эту минуту она не могла сделать и шагу.
— Так дольше продолжаться не может. Ты слышишь? Не может! Я отдал тебе самолюбие... гордость... все... Но есть предел.
— Что ты хочешь от меня? — Анна Петровна говорит как можно спокойнее, но в ней дрожит каждая жилка. Шея и низко открытая грудь покрываются красными пятнами.
Напряжением воли он осаждает поднявшуюся со дна муть.
— Я понимаю, тебе наскучило со мной. Тяжело жить с нелюбимым. Я все понимаю. И иду на жертвы. На любые жертвы. Я не контролирую твоих поступков. Ты выезжаешь каждое лето к морю одна, без меня, хотя и мне, может быть, также хотелось бы побыть с тобой на пляже, погреться на солнышке. Но ты этого не хочешь, и я не настаиваю. Но не скрою, мне тяжело... Ты там среди мужчин одна целое лето. А я, как на дыбе, в этой клетке. Мне страшно своих видений. Страшно картин, которые рисует воспаленное воображение... Страшно...
Он задохнулся от волнения.
Она усмехнулась.
— У тебя нет поводов подозревать...
— Верю... верю... если б не верил, я задушил бы тебя вот этими руками! — и он потрясает своими, действительно, страшными руками.
— Что же ты хочешь от меня?
— Чего может хотеть человек, когда любит!
— Я твоя жена. У тебя нет оснований подозревать меня в неверности. Я ничем не оскорбила твою мужскую гордость.
