— Не занимался я вами как следует, должен в этом прямо признаться. Больше нажимали мы на уголь в наших центральных и северных районах края, потом готовили материалы для ЦК и ВЦИК’а; будет в ближайшее время решение ВЦИК’а: наш необъятный край разделят на два. Станет легче работать, вот тогда и помощь окажем более существенную тебе и другим товарищам, которые поднимают у нас угольную промышленность, химию, цветную металлургию, машиностроение. В центральном районе и на севере долины реки Тагайки уже идет колоссальная работа, добываем уголек, открываем новые шахты, скоро пустим цинковый завод, химический завод. Рождается новый край, новый, со своими заводами, со своей богатейшей промышленностью, богатейшими полезными ископаемыми.
К четырем часам дня Гребенников снова отправился в Гипромез. Грибов предупредил, что с вечерним поездом на площадку выезжает бригада инженеров и техников. В Рудметаллстрое пообещали отгрузить материалы для подсобных мастерских, для коммунальных сооружений и подземного хозяйства. После совещания в крайкоме подул другой ветерок...
В Рудметаллстрое к нему подошел низенький, очень подвижной, хотя и плотный человек, чем-то напоминающий шмеля перед взлетом.
— Вы ко мне?
— К вам, товарищ Гребенников. Назначен в ваше распоряжение. Инженер Роликов. Металлург. Доменщик.
— Где работали до этого?
— На уральских заводах.
— На площадке познакомимся ближе. Когда выезжаете?
— Когда прикажете.
— Поедете вместе с моим заместителем, товарищем Журбой. Свяжитесь с ним через филиал Гипромеза.
В Водоканалстрое ему обещали отправить группу специалистов и квалифицированных рабочих, выделить часть материалов.
«Да, ветерок другой...» — думал Гребенников.
Вечером Гребенников, узнав домашний адрес Радузева, решил зайти к нему. Двери были открыты, и Гребенников, окликнув хозяина квартиры, пошел на голос, глухо доносившийся откуда-то из комнаты, заставленной роялем, дамским письменным столиком и узкой софой. Не увидев Радузева, Гребенников сунулся было во вторую комнатку, но из-за ножек рояля показалась знакомая голова. Кровь прилила к лицу Радузева и, когда он, наконец, выполз на свет божий, долго не отходила.
— Резинку искал... Закатилась. Простите...
Почистив рукой брюки, Радузев пригласил Гребенникова сесть. Гребенников протиснулся к софе.
Дома, среди этого склада мебели, Радузев показался Гребенникову более спокойным, приветливым, домашним, и печаль его погасших глаз не так резко выделялась на худом лице, покрасневшем от прилива крови.
Гребенников попросил познакомить его с материалами проекта «завода-мечты». Радузев не заставил упрашивать себя, видимо, он ждал, что когда-нибудь такой момент настанет. Жарко, с волнением, прерывающимся голосом он принялся рассказывать, каким представляется ему металлургический комбинат в тайге, как оживет край, как засветятся в ночи на огромном пространстве огоньки заводов, рудников и угольных шахт, рожденных на юге, да новых угольных шахт, рудников и заводов на севере богатейшего бассейна.
— Таежный наш комбинат положит этому преображению начало!
Одно время у Гребенникова возникло подозрение, не с маньяком ли свела его судьба, не бредит ли этот молчаливый, замкнутый человек, но все было разумно, возможно, логично, об этом не раз думал и он сам, когда в тиши, наедине с собой, хотел представить будущее края.
Условившись, что Радузев подготовит ему к отъезду в Москву материалы, Гребенников поднялся. Но в это время вошла Люся.
— Папа, у меня руки-замаруки! — и протянула крохотные полные, как у целлулоидной куклы, руки.
— Где ты измазалась?
— Чистила ботиночки. Мажу, мажу, а они не блестят.
Гребенников глянул на ноги: туфельки были густо вымазаны мазью.
— Не стану мешать вам, — сказал он, пытаясь проложить дорогу к выходу.
— Вы не мешаете. Я один. Жена на репетиции, она артистка драматического театра. Хотите, я сыграю вам что-нибудь на память?
— На память?
Гребенников усадил к себе на колени Люсю и, прижав ее к груди, гладил шелковые волосики.
— Какая ты хорошая, милая... Какая ты...
Радузев прошелся по комнате, о чем-то все время размышляя, потом сел за рояль.
Гребенников услышал «Лунную сонату» — величественное, глубокое произведение, с огромной силой передающее мысли о прекрасном, большие человеческие страсти.
Окончив сонату, Радузев долго молчал.
— Играйте еще.