— Но зачем мне подписывать? Здесь фиксация фактов в явно тенденциозном освещении.
— Вы подписываете акт, в котором обязаны подтвердить сообщенные мне вами факты.
— Я ничего не сообщал. Вы выпытывали! Беззастенчиво и неделикатно.
— Для акта, как юридического документа, форма сообщения фактов не имеет значения.
Майор протянул ручку.
Радузев отрицательно покачал головой.
— Вы отказываетесь оформить документ, в котором нет ни слова вымысла?
— Вы можете меня арестовать, можете, если у вас есть на то право и основание, меня расстрелять, но подлости от меня не добьетесь!
Майор сжал свои пальцы, они сухо треснули.
— Не понимаю одного: почему вы, офицер русской армии и дворянин, так близко приняли к сердцу интересы большевика Лазаря Бляхера, организатора красных банд, от которых вас спасла только случайность?
Радузев задумался.
— Скажите, господин майор, был ли у вас когда-либо друг детства?
— Это не имеет никакого отношения к делу.
— Имеет! Имеет, господин майор! Могли бы вы подписать что-либо против человека, которого любите с детства и в честность которого верите?
Майор вспыхнул.
— Не связаны ли вы, поручик, с этим большевиком? Не вы ли его агент?
— Считайте, что вам угодно.
— Хорошо. Мы этим делом займемся!
Майор вызвал дежурного и велел ему проводить поручика.
— Вы еще вспомните нашу встречу! — злобно бросил майор, переламывая цветной карандаш.
Вернувшись домой, Радузев слег в постель и не вставал. При каждом неурочном стуке в дверь, при каждом подозрительном шаге близ дома он говорил себе: «Пора...» И вынимал из карманчика для часов ампулу с синильной кислотой.
— На вас лица нет, Сергей Владимирович! — сказала ему однажды Люба, с нежностью поправив одеяло, которым он был накрыт. — Я сбегаю за доктором.
— Не надо. Если хотите, чтобы я поправился, посидите со мной.
Она покорно садилась у окна, а он, подложив под щеку обе руки, смотрел на нее, ничего не говоря и ни о чем не расспрашивая.
А через неделю немцы согнали мужчин, женщин и подростков села Троянды на луг — к тому месту, где стоял некогда забор и где теперь оставались в земле ямки от вывернутых столбиков. В усадьбу явился солдат-переводчик и передал приказ коменданта прибыть всем без исключения обитателям усадьбы на луг.
Радузев шел, отгоняя от себя беспокойные мысли. Взволнованный и только теперь понявший, что он натворил, тащился старик Радузев. Люба бежала впереди; ее розовые ноги то и дело мелькали среди деревьев. Ни на кого не глядя, плелся Игнатий. Маруся, некогда красивая девушка, мать Любы, вела за руку мальчишку. Радузев глянул на Марусю и вдруг подумал, что, весьма возможно, Люба была его сестрой, а восьмилетний мальчишка — братом, которого он даже не знал по имени...
О том, что комендатура готовит расправу с населением Троянд, вскоре узнали в Грушках; из пригорода немцы погнали всех на луг. Глазам прибывших представилась такая картина: группу крестьян обнимало кольцо немецких солдат, вооруженных ружьями и пулеметами; перед крестьянами лежали отобранные у них во время повального обыска ружья, обрезы, кавалерийские сабли, пики; были даже три пулемета «максима». В стороне стояло население Троянд, также под конвоем — чтоб никто не убежал. На возвышенном месте стоял комендант майор фон-Чаммер с офицерами. Над лугом нависла тишина.
Увидев идущих из усадьбы, комендант приказал им занять места близ группы своих офицеров. Среди свиты, окружавшей майора, Радузев заметил и тех двух офицеров, которые собирались бежать к Краснову на Дон.
Когда комендант решил, что все в сборе, он подал знак переводчику прочесть приказ:
«За сопротивление германским войскам при занятии города Престольного, за несдачу оружия, за содействие партизанскому движению и за грабеж экономий — на крестьян села Троянды налагается контрибуция в размере...»
И тут раздался первый вздох...
«Подвергаются телесному наказанию следующие крестьяне...»
И тут раздался второй вздох...
«Подлежат расстрелу за вооруженное сопротивление при обыске следующие крестьяне...»
И тут взорвалась тишина... Женщины упали на землю, стали рвать на себе волосы...
Из группки крестьян, стоявших отдельно, вывели под конвоем первого. Он шел со связанными за спиной руками, в зеленой гимнастерке, без пояса, и в фигуре его Радузеву показалось что-то знакомое.
«Беспалько Иван!»
