— Нет, нет, Кантеркот. Не поймите меня неправильно. Просто мать в последнее время перебивается кое-как. Вы видите: у нас такая… подрастающая семья — день ото дня растет. Но не берите этого в голову. Заплатите, когда у вас будут деньги.
Дензил покачал головой.
— Так не может быть. Вы знаете, что я снял вашу верхнюю комнату с тем, чтобы проживать и столоваться здесь. Потом я узнал вас получше. Мы беседовали. О Красоте. И о Пользе. Оказалось, что у вас нет души. Но вы были честны и понравились мне. Я зашел так далеко, что стал обедать с вашей семьей. Я чувствовал себя как дома в вашей задней комнатке. Но ваза была разбита (я говорю образно, не про ту вазу, что на каминной полке), и хоть запах роз продолжает ублажать наше обоняние, осколки не собрать воедино. Никогда.
После этих слов Дензил печально кивнул головой и побрел прочь из лавки. Кроул пошел было за ним, но миссис Кроул продолжала звать его, а в культурном обществе призыв дамы всегда имеет приоритет.
Кантеркот пошел прямо — во всяком случае, настолько прямо, насколько мог — в дом номер сорок шесть по Гловер-стрит и постучал в дверь. Служанка Гродмана открыла дверь. У нее было рябое лицо цвета кирпичной пыли, но вместе с тем кокетливые манеры.
— И вот мы снова здесь! — весело сказала она.
— Не разговаривай как клоун, — оборвал ее Кантеркот. — Мистер Гродман у себя?
— Нет, вы вывели его из себя, — прорычал вышеупомянутый мистер, неожиданно выходя ему навстречу в тапочках. — Входите. Какого черта вы делали после дознания? Снова пили?
— Я дал зарок: и не притронусь к спиртному после…
— Убийства?
— А? — вздрогнул Дензил Кантеркот. — Что вы имеете в виду?
— Только то, что сказал. С четвертого декабря я расследую это убийство, как другие рассчитывают долготу Гринвича.
— Вот как… — начал было Дензил Кантеркот.
— Дайте подумать… Почти две недели. Довольно долго вы держались подальше от выпивки — и от меня.
— Даже не знаю, что хуже, — раздраженно буркнул Дензил. — От вас обоих я теряю голову.
— Правда? — расплылся в довольной улыбке Гродман. — Ну, это всего лишь мелкая кража, в конце-то концов. Что насыпало соль на ваши раны?
— Двадцать четвертое издание моей книги.
— Чьей книги?
— Ну хорошо, вашей книги. Вы должно быть получили кучу денег за «Преступников, которых я поймал».
— «Преступников, которых
— Напротив. Настоящий журналист оставил бы все в первоначальном виде. Вы и сами могли бы это сделать так — ведь нет человека подобного вам в том, что касается холодных, ясных, точных и научных высказываний. Но я идеализировал ваши голые факты и вознес их до уровня поэзии и литературы. Так что двадцать четвертое издание вашей книги говорит о моем успехе.
— Вздор! Двадцать четвертое издание было выпущено не благодаря вашим талантам, а благодаря этому убийству! Или, быть может, вы его совершили?
— Если это так, то вы меня быстро поймаете, мистер Гродман, — ответил Дензил уже другим тоном.
— Нет. Я в отставке, — засмеялся Гродман.
Дензил не стал укорять экс-детектива за легкомыслие и даже сам рассмеялся.
— Ну дайте хотя бы пятерку, и будем квиты. Я в долгах.
— Ни пенни. Почему вы не приходили со времени убийства? Мне пришлось самому сочинять то письмо в Пелл Мелл Пресс. Могли бы заработать крону.
— У меня писчая судорога, и я не смог закончить свою последнюю работу. Я приходил, чтобы сказать вам это тем утром, когда…
— Когда произошло убийство. Так вы сказали на дознании.
— Это правда.
— Конечно. Вы ведь сказали это под присягой. Очень похвально, что вы встали так рано, чтобы поведать мне об этом. В которой руке у вас была судорога?
— Ну, в правой, конечно же.
— А разве вы не можете писать левой рукой?
— Не думаю, что я в ней смогу хотя бы держать ручку.
— Как, вероятно, и любой другой инструмент. И откуда же у вас взялась судорога?
— Писал слишком много. Это единственно возможная причина.
— О, я не знал. Что же вы писали?
Дензил замялся:
— Ну… эпическую поэму.
— Не удивительно, что вы в долгах. Соверен поможет вам из них выбраться?
— Нет, но в любом случае я найду ему применение.
— Тогда держите.
Дензил взял монету и свою шляпу.
— А отработать его вы не хотите, попрошайка? Присядьте и напишите кое-что для меня.
Дензил взял ручку с бумагой и занял свое место.
— Что вам нужно написать?
— Эпическую поэму.
Дензил вздрогнул и покраснел, но начал работать. Гродман откинулся в кресле и, посмеиваясь, изучал серьезное лицо поэта.
Дензил написал три строки и остановился.
— Не можете вспомнить, что дальше? Тогда прочитайте мне начало.
Дензил прочел:
— Берегитесь! Что за отвратительные темы вы выбираете, право дело.
— Как! Мильтон выбирал те же темы![23]
