Она не ответила и вообще никак не реагировала, будто не слышала его. Какой-то легкий шум заставил Уэйна обернуться. Он увидел изменившееся лицо Суханова и за ним Шабе. Старик закрывал за собой дверь, но его правая рука сжимала крупный пистолет с глушителем, ствол которого упирался в спину Суханова.
Уэйн хотел было достать оружие, но остановился, потому что Шабе, оттолкнув Суханова, тут же прицелился прямо в него.
— Значит… ты и есть… старик…
Отходя боком и держа обоих под прицелом, Шабе кивнул.
— Опусти пистолет, — сказал Суханов. — Мы пришли сюда говорить, а не стрелять.
— Но вы вооружены.
— Ладно, — согласился Уэйн, — сложим оружие.
— Сначала вы. По очереди.
Нарочито замедленным движением Суханов достал свой пистолет и положил рядом на полку. Шабе кивнул и посмотрел на Уэйна. Американец тоже оставил свое оружие.
— Теперь твоя очередь.
Шабе осклабился в своей страшной улыбке, по-прежнему целясь в обоих.
— Там у вас целая куча вооруженных людей, а я один. Мы квиты, так что давайте поговорим.
Взбешенный, Уэйн обернулся к Мерилен:
— Что означает эта шутка? Смотри, Мерилен…
И только тут он, потрясенный, понял, что все это время Мерилен сидела неподвижно, не меняя позу, словно восковой манекен. Он шагнул к ней, присмотрелся и увидел, что лицо ее и руки были мертвенно-синими, окоченевшими. Перед ним сидел труп. Ниточка дыма, поднимавшегося из пепельницы, исходила от уголька, а не от сигареты.
Голос Шабе зазвучал властно:
— На пол, оба! Сесть и сложить руки на коленях!
Они повиновались. Сели на ковер, как велел старик, и это лишало их возможности как-либо действовать. Шабе посмотрел на Уэйна:
— Мы ведем рискованную игру. Но ты нарушил правила, ты смошенничал.
Уэйн с презрением ответил:
— В нашем ремесле не существует никаких правил.
— Одно правило установлено мною.
— И что же это за правило, старик?
— Вспомни, что ты сделал с Рудинским.
Уэйн растерялся. Но только на мгновение, когда в памяти возникло искаженное от боли лицо Юрека во время мучительной пытки инъекцией. Уэйн понял истинную роль Юрека и даже закусил губу, настолько сильными были сразу оба чувства, захватившие его, — злость и восхищение.
— Понимаю. Должен поздравить его. Он настоящий ас в своей профессии.
Шабе двинулся к нему. Его мрачная, худая как скелет фигура нависла над стоящим на коленях Уэйном.
— Мое правило: никаких пыток.
Он выстрелил неожиданно и прямо в лоб. Уэйн был убит мгновенно.
Суханов заметался было, но старик, резко повернувшись, ударил его в лицо пистолетом и стал смотреть, как тот прижимает рукой щеку.
— Мы остались вдвоем, товарищ, — сказал Шабе по-русски.
Суханов был поражен:
— Товарищ?
Шабе кивнул:
— Ветеран.
В глазах Суханова блеснул лучик надежды.
— На кого работаешь?
— Тебе должно быть известно. Ты ведь знаешь меня.
— Никогда не видел.
— Поройся в памяти, Суханов.
— Я не знаю, кто ты такой, — сказал Суханов, пристально вглядываясь в Шабе. — Это какая-то ошибка.
Шабе печально улыбнулся:
— Никакой ошибки тут нет.
Он полез в карман и достал смятую записку. Это был клочок бумаги, на котором охранник НКВД, некогда пытавший Шабе, написал имя своего начальника, перед тем как его настигла неминуемая месть Шабе, то есть смерть.
— Узнаешь почерк? — спросил он Суханова.
Тот взял листок, прочитал свое имя, запятнанное пожелтевшими каплями крови, и услышал, как Шабе произнес:
— Это написал один твой коллега, которого больше нет. А ты тогда носил бороду.
Суханов похолодел. Он поднял голову и снова всмотрелся в лицо старика, пытаясь вспомнить.
— Твоими стараниями я рано постарел, — сказал Шабе. — Я еще тогда постарел.
— Столько лет прошло…
— Ну конечно… Предатель Шабе… Троцкистско-бухаринский центр… Какая гениальная выдумка!
— Это была… плохая игра. Приказы…
— Нет. Ты следовал своему призванию, Суханов.
— Это были годы сталинских репрессий. Жестокие годы, они ушли навсегда…
— Но не для меня, товарищ. Я ненавижу мучителей.
Сказав это, он выстрелил Суханову в затылок.
Свершилась справедливость. Спустя сорок лет. Наконец-то Шабе мог предать забвению прошлое, которое так мучило и преследовало его. Впервые старик ощутил тяжесть всех своих лет. Лет, количества которых не знал даже он сам, лет, которые уходили в ту далекую эпоху, когда идеология еще не была выдумкой.
Шабе пришлось сесть. Слезы застилали ему глаза.
Гаккет прошел к полковнику Танкреди на блокпост, установленный на повороте у смотровой площадки в трехстах метрах от виллы, и еще раз взглянул на нее в бинокль.
Старый садовник снова работал в саду, обрезая большими ножницами ветви.
— Они там уже целый час, — заметил Гаккет.
Танкреди тоже посмотрел в бинокль. Видно было, как старик, закончив работу, ушел в служебную дверь. А вскоре вновь появился, но уже с велосипедом.
— Садовник уходит, — сказал Танкреди.
— А мы рискуем проторчать тут целый день.
