Лунную поверхность стен оживляли отчерканные мелом и кусками кирпича визитные надписи: «Улан-Удэ 75», «СПТУ-32» и т. д. Под другой стеной, аккуратно поставленные, явно свежие, красовались пустые водочная и две пивные бутылки. Хлипкая, проржавленная решетка, закрывавшая вход в каземат, была сорвана, снаружи доносились отзвуки музыки, птичий щебет и близкий плеск невских волн, поднятых, скорее всего, прошедшим мимо экскурсионным двухпалубным пароходиком.
Дьявольщина, вот так разведчики и сгорают – на пустяках, на сущей ерунде, из-за случайностей, не поддающихся прогнозированию даже самых крутых стратегов из ГРУ. Хутчиш, например, слышал байку о семимегатоннике Сереге Броздунове по кличке Пиркс. Осенью восемьдесят пятого, когда Карлссон[50] стал министром обороны, под видом директора канадской холдинговой компании Броздунов был заброшен из Москвы в Стокгольм, имея тайную цель затормозить свежие натовские планы расширения на Восток. Легенда у Сереги была – не подкопаешься. Прикрытие – Клинтону не снилось. И что же? Зима в Стокгольме выдалась морозной, и Серега прибыл туда в роскошном пальто. С меховым воротником. Натуральным. Из бобра, кажется.
Прямо на перроне его осадили местные придурки из «Гринписа», сорвали воротник, а самого Пиркса потащили в ближайший околоток. В соответствии с ролью разведчик не сопротивлялся. А дежурный офицер, надо сказать, попался въедливый и не поленился проверить весь липовый Серегин маршрут Оттава-Стокгольм… Только через год Пиркса обменяли на какого-то засветившегося слухача-шведа из пресс-службы Кремля, а в подземном объекте У-17-Б над горе-канадцем потешались ещё очень долго.
Теперь Анатолий на собственной шкуре почувствовал, что это такое – наступивший на грабли мегатонник… Он смотрел на освещенную дневным светом решетку.
В каземат вошел одетый в кожаные куртку и брюки бледнолицый, вооруженный непомерно длинным кремневым ружьем. Пришелец посмотрел на прапорщика и неодобрительно погрозил ему пальцем. Дескать, нельзя же позволять с собой такое выделывать. Притороченный к охотничьей шапке хвост енота закачался несинхронно пальцу. Рядом с бледнолицым появились двое краснокожих. Один явно в годах, второй – впервые ступивший на тропу войны. Узоры на торсах и лицах – боевая раскраска ли-ленапов. Пожилой индеец занес над головой Хутчиша томагавк, но молодой отрицательно покачал головой, доставая нож для снятия скальпов. И вдруг троица исчезла.
Решетка была последним островком посреди океана безумия, за который цеплялся одурманенный разум. И необходимо было не сорваться. Необходимо было отгадать, какую именно «сыворотку правды» вкололи ему эти двое, чернявый парень и нервная девушка, что сейчас стоят у его распростертого, запеленутого в скотч тела.
Не простой галлюциноген, это точно. Со всякого рода искусственно наведенными галлюцинациями Хутчиш справлялся проверенным дедовским способом – достаточно скосить глаза, и предметы, которые не раздвоятся, те и окажутся плодом воображения.
Не барбитураты, не пентотал натрия, не пентобарбитал – это не менее точно: от барбитуратов, снижающих потребление кислорода мозгом, клонит в сон, тогда как Хутчиш сейчас чувствовал небывалый подъем сил и стремление общаться. Даже голод отступил.
Стены каземата раздвинулись, и Хутчиш оказался в бревенчатом доме на сваях посреди озера. В распахнутую дверь было видно, что к дому приближаются две пироги. В каждой – размахивающие копьями гуроны. Если все размахивают копьями и никто не сидит на веслах, пироги должны остановиться, подумал десятимегатонник. Однако пироги приближались.
В укрытие Хутчиша полетели стрелы, стрекозами отбрасывая тени на воду. Одна попала в грудь пленника, но боли он не почувствовал.
Значит, амфетамины? Хорошо, коли так. Барбитураты ему нравились меньше, особенно сегодня. А амфетамины подстегнут организм, впрыснут в кровь адреналинчику, прочистят мозги. Исчезнет истома, разве что зуд между лопатками может появиться. А с зудом только ленивый не справится.
Да, но тогда откуда галлюцинации? (Смотри на решетку, Толя, не отвлекайся…)
Может, ввели какую-нибудь дрянь на основе наркотического амитал-натрия с примесью галлюциногенного селивелина, чтобы приглушить и изменить восприятие действительности, а затем впендюрили кубиков десять первитина или бензодрина – чтобы уже не отключался, пребывал пусть и в замутненном, но сознании? Нет: укол был только один, это Анатолий помнил точно. Думай, прапорщик. Смотри на решетку и думай.
Две химеры о чем-то переговариваются. Спорят. Если скосить глаза – раздваиваются. О чем спорят – не слышно: в ушах – то затихающий, то накатывающийся гул. Сколько прошло времени после инъекции? Минут пятнадцать, если только в этом мире время течет соразмерно со временем действительным. Почему они ни о чем не спрашивают? Ждут – чего?
