— Какие же это могут быть принадлежности для биологических экскурсий? — продолжал спрашивать Цой. — Ты ведь тоже участвуешь в таких экскурсиях и должен знать, чтó мы обычно берем с собой. Я, например, не понимаю, о каких принадлежностях Федор Михайлович тебе говорил… Ну, что мы берем с собой в этих случаях? Пружинный сачок — он большой, его не спрячешь, да и не нужно прятать, он всегда должен быть под рукой. Нож, долото, пинцет… Ну, что еще? Зажимы, скальпель? Эти вещи только мне нужны или Арсену Давидовичу… Что же могло быть еще спрятано в этом ящичке?
Беспокойство Павлика переходило уже в явное волнение.
— Я не знаю, Цой, — пробормотал он. — Я тоже не понимаю… Мне… мне так говорил Федор Михайлович.
— Федор Михайлович? — медленно повторил Цой. — Та-а-ак… Почему же он на тебя вдруг так сильно рассердился? Как будто до сих пор он к тебе хорошо относился. Вы даже всегда дружны были. Правда?
— Да! — немного оживился Павлик. — Он объяснял мне машины, часто шутил со мною. Только один раз до этого случая он как будто рассердился на меня. Но это просто недоразумение. И это было давно, еще в Саргассовом море…
— Рассердился?! — переспросил Цой. — За что?
— Ну, я же говорю тебе, Цой, что это было недоразумение. Он ошибся.
— Хорошо, пусть ошибся, — нетерпеливо говорил Цой. — Но в чем заключалось это недоразумение? В чем было дело? Что тогда произошло между вами? Да говори же, говори!
— Ну, я не знаю, Цой… — ответил Павлик, растерявшись от этого потока торопливых вопросов. — Я не понимаю, почему ты так расстроился? Я нашел около двери его каюты клочок какой-то записки. Я посмотрел, чтобы прочесть, что там написано, а он подошел ко мне, отнял бумажку и так злобно посмотрел на меня, даже страшно сделалось…
— Ну! Ну! А в записке что было?
— Не помню, Цой… Какие-то отдельные слова… Ведь это же был обрывок.
— А все-таки, — настаивал Цой, — ну, хотя бы отдельные слова. Припомни… ну, пожалуйста, постарайся!
Видно было, что Павлик изо всех сил напрягает свою память.
— Там было… — медленно, с трудом вспоминал он. — Там были какие-то градусы… широта и долгота… И еще… Как это называется?.. Это такое слово… — Павлик потер лоб, на минуту закрыл глаза. — Начинается на «Т»… или нет, на «К»… трудное такое слово… Мне его потом объяснил Федор Михайлович. Мы с ним потом помирились — это оказалась совсем не его бумажка. Он извинился и повел меня показывать и объяснять машины, и я его спросил, что значит это слово…
— Ну, хорошо. Что же он тебе объяснил?
— Ага, вспомнил! — радостно воскликнул Павлик. — Это такие… такие цифры… когда устанавливается положение какой-нибудь точки в географии или морском деле…
— Координаты?! — закричал Цой, чуть не подскочив на стуле. — Координаты?!
— Да, да! Координаты! — И сейчас же, как будто это слово внезапно раскрыло запертые шлюзы его памяти, Павлик быстро продолжал: — И еще там было написано: двадцать шестое мая, восемнадцать часов, потом Саргассово море и еще, кажется, что-то про гидроплан… Вот… И как будто больше ничего.
Цой неподвижно сидел, уставившись глазами в одну точку. Скулы его как-то странно заострились и выдавались еще больше, чем всегда. Павлик испуганно смотрел на него. Он никогда не видел у Цоя такого лица и теперь молчал, не зная, что сказать.
— И больше ничего, — как будто про себя пробормотал Цой, едва шевеля губами. — Больше ничего… Да, двадцать шестое мая…
— Я хорошо помню это число, Цой, — тихо сказал Павлик, чтобы хоть разговором отвлечь своего Друга от каких-то тяжелых мыслей. — Это день рождения папы. И как раз в этот день я с черепахой запутался в водорослях. Потом эта испанская каравелла, спрут и кашалот…
Когда он замолчал, Цой медленно повернулся к нему с окаменелым лицом.
— Ты больше ничего не помнишь, Павлик? — тихо спросил Цой. — Больше ничего из того, что случилось в этот день? Двадцать шестого мая?
Павлик вопросительно поднял глаза на Цоя.
— А бомбардировку забыл? — все так же тихо, чужим голосом говорил Цой. — Забыл, что как раз двадцать шестого мая кто-то бомбардировал стоянку нашего «Пионера»?
Краска залила лицо Павлика, и ему почему-то сразу сделалось жарко. Потом лицо начало медленно бледнеть. Павлик молчал, не сводя широко раскрытых глаз с Цоя.
— Я… я был тогда болен, — произнес он наконец. — После кашалота… Мне потом рассказал Марат…
— Так вот, выходит, спасибо, Павлик, тебе и кашалоту твоему. Спасибо за то, что вы увели нас с этого гиблого места — с этих ко-ор-ди-нат, — сказал Цой с безжизненной, деревянной улыбкой. — А что касается Марата, то он мне тоже кое-что рассказал.
Он встал и сурово, с какой-то необычайной строгостью посмотрел на Павлика, и тот невольно тоже встал.
— Помни, Павлик! — сказал Цой жестким голосом. — Помни, ты должен молчать о нашем разговоре. Никому ни слова! Ты обещаешь?
Павлик молча кивнул головой.
— Ты обещаешь? — повторил свой вопрос Цой.
— Да, — едва слышно ответил Павлик. — Честное слово.
Цой направился было к двери, но неожиданно, точно вспомнив еще о чем-то, повернулся к Павлику.
